Памяти замечательного и светлого человека, воспринимавшему чужую беду как свою и остро переживавшему любую несправедливость, Т.А. Елькиной.
(Основано на реальном случае).
Пасмурным ноябрьским вечером 2011 года в соборе древнего монастыря разыгралась нешуточная драма:
— Скажите, это правда!? Но как же так-то?! — свистящим шепотом пытала в углу смотрителя женщина лет сорока пяти. Одета прилично, в глазах налет высшего педагогического образования, про себя отметила смотритель музея Татьяна Александровна: она могла о таком судить, ибо сама отработала почти двадцать лет педагогом русского языка и литературы и потом почти столько же библиотекарем.
В соборе шла экскурсия, экскурсовод витийствовал, живописуя изображенные евангельские сюжеты, непрестанно цитируя оное, называя конкретные номера глав и стихов, виртуозно оперируя еще и перекрестными ссылками. Группа экскурсантов-паломниц из Гатчины слушала завороженно.
«Надо ему сказать, чтоб попроще все это», — подумала смотритель, почуяв беду, и вернула внимание «пациентке»: почему-то именно это слово всплыло в мозгу при виде бледного интеллигентного лица с глазами, наполненными влагой и тоской, выглядывающими из-под косынки.
Голос экскурсовода взлетал к фрескам двенадцатого века под самые своды собора и лавиной информации обрушивался на бетонный пол двадцатого столетия. Группа послушно следовала за голосом.
Надо сказать, что в жизни нашей экскурсантки в последнее время все было хорошо, даже отлично, и беды ничто не предвещало.
Отец нашей героини, Семен Борисович Марковский, инженер из Гатчины, умер рано, оставив дочери красивое имя Фрося, сложную судьбу и неизбывную веру в светлое будущее. После сорокалетия у одинокой учительницы Гатчинского профтехучилища произошел сильный переворот в мировосприятии. Она, росшая в атеистической семье, воспитанная бабушкой — убежденной коммунисткой и членом партии, открыла для себя церковь и погрузилась в новое с головой. Обделенная семейным счастьем, душа впитывала благость евангельской вести, как впитывает сухая степь первый благодатный дождь, — она расцвела.
Батюшка отец Александр производил на нее волшебное действие. Стоило ей услышать пастырское слово из уст духовного наставника, как его глубокий низкий тембр вызывал внутренний трепет, где-то там, в душе, ниже пупка…
В этой паломнической поездке по святыням псковским она чувствовала себя возносящейся к седьмому небу, с каждым новым белым храмом, с каждой иконой, все выше и выше. Душа звенела струной на самой высокой ноте, и вдруг, здесь, в этом соборе с ошеломившими ее фресками, струна издала некрасивое «блямс» и бессильно провисла. Стройная и светлая картина мира накренилась, как тонущий «Титаник», и стала осыпаться старой штукатуркой.
— Что правда? — так же шепотом переспросила смотритель Татьяна Александровна.
— Не поймите меня неправильно, я все слушаю экскурсовода, я знаю это все, мы читаем и обсуждаем Библию и Евангелия с нашим батюшкой на воскресных чтениях. Но вот я слышу: Иерусалим, Иордан, Фавор, и это еще озеро… Генисаретское. Скажите честно, а что, все, кто на стенах изображены, они что — евреи?!
У смотрительницы в сознании заметались отсветы пламени погромов — то ли тексты Бабеля, то ли генетическая память. Она оценивающе оглядела священника: крупный батюшка, почти фольклорный, лицо упитанное, доброе, вдохновленное экскурсией. Облегченно вздохнула (подумав почти вслух: «точно надо сказать, чтобы попроще») и, разорвав затянувшуюся паузу, выдохнула:
— Ну да, это же Евангелие!
Мир в глазах Фроси Семеновны Марковской наконец принял вертикальное положение и, булькая, ушел на дно. Еще вчера слова местного музейного педагога о том, что «евреи Библию у русских списали», так хорошо укладывались в картину мироздания, а теперь что же — Иордан, Иудея, да какие ж там русские тогда, и откуда?!
— И что, Он тоже получается, и Матерь Божия… Это как же так-то?! — продолжила она, но уже сама с собой.
Как-то странно вдруг посмотрели на нее со стен знакомые образы, и какой-то хищный блеск привиделся в их взглядах. Свитки в руках их наполнились вдруг не спасительными фразами, а текстом кредитного договора, где залогом была ее душа. И как-то особо тоскливо и тревожно сделалось за судьбу Исаакиевского собора…
Автобус ехал в ночь, в Гатчину. Паломницы громко обсуждали с батюшкой фрески. Лишь Фрося Семеновна Марковская забилась в дальний угол автобуса и повторяла, зарывшись лицом в косынку:
— Как же так-то? Папа, у меня к тебе столько вопросов…
Надо попроще…
(Ноябрь 2020 г.)
