140 лет исполняется со дня рождения летописца Серебряного века Владислава Ходасевича. Некоторые считали его одним из самых значительных русских поэтов XX века. Набоков называл наследником Пушкина и Тютчева, Максим Горький – последним поэтом-классиком, а Бунин говорил: «Ходасевич – один из немногих настоящих нынче».
Помимо поэзии, которую оценивали диаметрально противоположно – от «слабо» до «гениально», Ходасевич был одним из самых заметных литературных критиков своей эпохи. Он попытался принять революцию, но в конце концов уехал в Европу вместе со своей музой, писательницей Ниной Берберовой, где и закончил свои дни.
«Чувство пасынка»
Владислав Фелицианович Ходасевич родился в мае 1886 года в Москве – с этим городом оказалась неразрывно связана почти вся его российская биография. Его мать была еврейкой, а отец – поляк. Фелициан Ходасевич был польским дворянином и художником-фотографом, одним из тех, кто фотографировал Льва Толстого. Всю жизнь поэт остро переживал своё положение изгоя – то, что он сам называл «чувством пасынка». Он был младшим ребенком, и в семье чувствовал себя на особом положении: «Очень важная во мне черта – нетерпеливость, доставившая мне в жизни много неприятностей и постоянно меня терзающая. Может быть, происходит она от того, что я, так сказать, опоздал родиться и с тех пор словно всё время бессознательно стараюсь наверстать упущенное. Старший из моих братьев был на целых 22 года старше меня, а сестра, ближайшая ко мне по времени рождения, – на 11. Когда я родился, отцу шёл пятьдесят второй год, а матери – сорок второй. В семье очутился я поскрёбышем, любимцем. Надо мной тряслись, меня баловали. Всё вместе довольно плохо отразилось на моём здоровье, на характере, даже на некоторых привычках. Боясь, как бы не заболел у меня животик, бог весть до какого времени кормили меня кашкою да куриными котлетками». (очерк «Младенчество») Любовь к этим блюдам он пронёс через всю жизнь. Мать погибла, когда сын был ещё совсем маленьким. Вырастила и воспитала Владислава няня, ставшая для него своего рода «Ариной Родионовной». В пору своего художественного расцвета он посвятил ей строки:
Не матерью, но тульскою крестьянкой
Еленой Кузиной я выкормлен. Она
Свивальники мне грела над лежанкой,
Крестила на ночь от дурного сна.
Она не знала сказок и не пела,
Зато всегда хранила для меня
В заветном сундуке, обитом жестью белой,
То пряник вяземский, то мятного коня.
Она меня молитвам не учила,
Но отдала мне безраздельно всё:
И материнство горькое своё,
И просто всё, что дорого ей было.
Не просто так вложила в него всё эта няня… взявшись ухаживать за маленьким барином, она отдала своего собственного сына на поруки родне, и по несчастью, младенец скончался. Так что в отношении к Елене поэт испытывал не только любовь, но и глубочайшее чувство вины, о чем писал в своих воспоминаниях.
Молодой Ходасевич пытался учиться в университете, но ни юридического, ни затем историко-филологического факультета он не окончил. Зато начал ходить на «среды» к Брюсову, и вскоре начал печататься как поэт. Он с легкостью вписался в круг писателей и поэтов-символистов, в числе которых были вышеупомянутый Брюсов, Бальмонт, Андрей Белый и многие другие. Первые две книжки, как и все его книги, были небольшими по объему.
Первая – «Молодость» вышла в 1908 году в издательстве «Гриф». Самое яркое влияние, характерное для поэтов конца 1900-х годов, – это построение поэтической книги. Брюсов манифестировал: модернистская книга должна быть продумана, иметь разделы и темы, её надо выстроить как смысловое единство. «Молодость» Ходасевича сделана по этим заветам – с продуманной организацией текстов и отчетливым лирическим сюжетом. Это очень брюсовская, декадентская книга по интонации, хотя в ней используются находки блоковских «Стихов о прекрасной даме» и стилизованные стихи Белого.
Вторая книжка – «Счастливый домик» – вышла в 1914 году. Между созданием этих двух книжек минуло шесть лет – за это время Ходасевич зеркально повторил эволюцию младших символистов: если Блок и Белый шли от мистицизма к разочарованию, то Ходасевич начал с антитезы в «Молодости», а в «Счастливом домике» пришёл к более светлому взгляду на мир. За эти шесть лет Ходасевич превратился в профессионального литератора – он зарабатывал переводами, рецензиями и фельетонами с 19 лет. В Первую мировую он печатался в «Русских ведомостях» и «Утре России», а уже ближе к знаковому 1917 году – в «Новой жизни».
В 1920 году Ходасевич переехал в Петроград – туда, где, по его словам, живёт «настоящая литература»: Блок, Сологуб, Ахматова, Гумилёв. Две его книги той поры – «Путём зерна» и «Тяжёлая лира», по единогласному мнению критиков, знаменуют рождение большого русского поэта. Как отмечают критики, главный источник языка и образности для Ходасевича – литература XIX века. Особенно показателен в этом смысле сборник «Тяжёлая лира»: само название указывает на ориентацию на классику. Одно из произведений сборника – «Сумерки», завершается неожиданно: «И будут спрашивать, за что и как убил,/И не поймёт никто, как я его любил». Убийство вдруг оказывается чем-то вроде гуманистического акта – тут появляется «переворот смысла», характерный для поэта.
По мнению филолога Павла Успенского, ключевое произведение сборника было написано в декабре 1921 года. Начинается оно так:
Сижу, освещаемый сверху,
Я в комнате круглой моей.
Смотрю в штукатурное небо
На солнце в шестнадцать свечей.
Кругом – освещённые тоже,
И стулья, и стол, и кровать.
Сижу – и в смущеньи не знаю,
Куда бы мне руки девать..
Заканчивается «Баллада» высокой нотой:
И нет штукатурного неба
И солнца в шестнадцать свечей:
На гладкие черные скалы
Стопы опирает – Орфей.
Павел Успенский комментирует, что центральной коллизией стихотворения является «перерождение, в результате которого поэт превращается в современного Орфея. Эта метаморфоза невозможна без сакрального предмета – протянутой высшими силами тяжёлой лиры; именно она помогает завершить процесс перехода из одного состояния в другое. Отсюда – её особая важность».
Муза навсегда
В начале 1920-х, среди неистовых поклонников поэта была Нина Берберова – женщина, которая определила его жизнь.
Они познакомились в Петрограде в 1921 году. Тогда 19-летняя Нина, недавно сбежавшая из дома, слушала уже легендарного символиста с восхищением. Ходасевич был очарован её непосредственностью и яркостью, она – его человеческой уязвимостью и неоспоримым авторитетом в среде литераторов… Чем больше они сходились, тем больше пагубных привычек она в нём наблюдала, и одной из самых жестоких была игромания. В «Белом коридоре» Ходасевич красочно описывает свой недуг: «Я сижу между Толстым и Достоевским. Толстой ставит в банк три рубля, я открываю восьмёрку, он пододвигает мне карту и зелёную трёшницу. Я оставляю её в банке. “Карту”, – говорит Достоевский, и тоже открывает восьмёрку. (…) Всё это – не ложь и не бред. Просто действие происходит в игорной зале Литературно-Художественного Кружка, в 1907 или 1908 году, и участвуют в нём не те самые Толстой и Достоевский, а их сыновья, впрочем – уже пожилые: Сергей Львович и Фёдор Фёдорович. Кончается всё тем, что окружающие, потеряв терпение, зовут дежурного директора, который решает спор в пользу Толстого. Достоевский встаёт и уходит. Игра продолжается.»
Роман развивался стремительно. Берберова чувствовала, что может стать опорой для мужчины, который был не только старше её на 15 лет, но ещё и вечно нездоров – и физически, и психологически. Проблема была в одном: Ходасевич был женат.
Летом 1922 года, уехав с семьей на дачу, Ходасевич передавал Нине письма через Чуковского. Вскоре он принял решение: «Мы уезжаем за границу – ты и я». Он говорил ей о смерти Блока и расстреле Гумилева, и конечно о том, что не может без неё жить. Горький помог достать два паспорта: Ходасевичу – на лечение, а Нине – на учёбу. Они были в Берлине и Праге, наконец, добрались до Италии – сначала остановились в Сорренто у Горького, потом отправились в Рим. В 1925 году Ходасевичу отказались продлевать загранпаспорт, предложив вернуться на родину. Так он и Нина оказались апатридами – людьми без подданства.
Пара перебралась в Париж, где им выдали паспорта апатридов. Это означало ограничение в правах, в частности, на работу. Сестра Лили Брик Эльза помогла Нине с маленькими подработками, которые, конечно, никак не соответствовали её амбициям, но надо было выживать. Нина предлагала русскоязычным изданиям Ходасевича как колумниста, но первое время редакторы встречали её с холодным пренебрежением. Им позиция Владислава Фелициановича виделась устаревшей, а его статьи – чуть ли не вымершим пережитком. Забегая вперёд, скажем, что позже Ходасевич нашёл контакт с эмигрантскими изданиями: с 1925 года он уже печатался под своим именем в газетах «Последние новости» и «Дни», а затем в «Возрождении». Но то первое отношение навсегда поселило в нём страдальческое состояние, с которым он прожил все годы вплоть до смерти в 1939 году. Итак, он впал в полное уныние – в России он был мэтром, а в Париже оказался бездельником и неудачником. Ходасевич сочиняет очень мало. Он плохо спит ночами, изматывая Нину жалобами.
Тем временем, сама Берберова не чувствовала себя такой же невостребованной. Она хотела и могла «пробиваться» – её статьи и очерки вскоре начали печатать в изданиях «Последние новости» и «Русская мысль». Ходасевич продолжал сидеть в депрессии, и только иногда они выходили в свет. Кафе «Ротонда» было местом встреч литературной братии – Георгий Адамович, Борис Поплавский, Александр Гингер, Владимир Набоков и другие. Тот редкий случай, когда Ходасевич по-настоящему разговорился и повеселел, произошёл при встрече с Мариной Цветаевой. Он признался Нине, что захватывающей темой их беседы оказалось… самоубийство. Ведь Марина, как и он, тоже не может ничего писать... В 1926 году была предпринята попытка спасти положение – поэт, в будущем деятель французского сопротивления Довид Кнут предложил издавать журнал «Новый дом», и Берберова ухватилась за эту возможность. Правда, в итоге у неё начался роман с Кнутом, а Ходасевич отвёл себе роль «снисходительного рогоносца».
«Он любил литературу, только её»
Несмотря на уныние, Ходасевич составляет из стихов 1922 – 1927 годов цикл «Европейская ночь» – метафору тьмы, накрывшей цивилизацию. Новая поэтика поэта опиралась одновременно на традиции символизма и русскую классику. Однако главным его занятием, как и в России, оставались критика и филологические работы. В эмиграции он много писал о собратьях по изгнанию и о современниках, оставшихся на родине. Перу Ходасевича принадлежат сборники «Державин», «О Пушкине», «Белый коридор. Из кремлёвских воспоминаний», а также фельетоны о советских писателях, русской литературе в эмиграции, деятельности ГПУ за границей.
Самая известная книга воспоминаний парижского периода – «Некрополь», которую называют «своеобразным учебником по эпохе начала ХХ века», вышла уже после смерти автора. Перу Ходасевича принадлежат болезненно-живые портреты многих известных литераторов, среди которых Бунин, Гиппиус, Мережковский, Сологуб и многие другие. «Он любил литературу, только её. Самого себя – тоже только во имя её. Во истину, он свято исполнил заветы, данные самому ceбе в годы юношества: “не люби, не сочувствуй, сам лишь себя обожай беспредельно” и – ”поклоняйся искусству, только ему, безраздельно, бесцельно”. Это бесцельное искусство было его идолом, в жертву которому он принёс нескольких живых людей, и, надо это признать, – самого себя». – написал Ходасевич про Брюсова. Но кажется – про себя.
В апреле 1932 Нина Берберова покинула поэта – собрала свои пожитки и ушла из парижской квартиры в отель, хотя друзья остерегали её от резкого шага. Перед уходом, вспоминала Берберова, она перештопала все носки и сварила борщ. Правда, она продолжала ещё долго ходить и ухаживать за несчастным покинутым другом сердца. Сам Ходасевич мучительно ревновал Нину к её новому увлечению и будущему супругу Николаю Макееву, но в итоге от тоски женился на домработнице Ольге Марголиной. Говорят, что умирая в 1939 году, он шептал Нине: «Только тебя люблю... Теперь прощай». Нина Берберова уехала в США, где прожила очень долгую и интересную жизнь.
Конец и начало
В 1928 году поэт написал такой стих:
Во мне конец, во мне начало.
Мной совершённое так мало!
Но всё ж я прочное звено:
Мне это счастие дано.
/.../
В России новой, но великой,
Поставят идол мой двуликий
На перекрёстке двух дорог,
Где время, ветер и песок…
Возможно, поэт намекал на дом, где он родился – Камергерский переулок 5/6. Там же, где умер Прокофьев и находится музей памяти композитора, а на улице рядом – памятник. Владиславу Ходасевичу же пока не посвятили ничего, даже мемориальной доски – лишь только ветер, время и песок…