– Ты что наделала? – голос Ленки дрожал от смеха, но глаза были испуганными.
Я смотрела на свой телефон. Экран погас. Только что я нажала «сбросить».
Минуту назад я позвонила жене нашего мастера. И сказала, что я – его любовница. Первое апреля. Дурацкий корпоратив. Дурацкое бухло. Дурацкое «да ладно, это же прикол».
Два года. 24 месяца. 104 недели. Я терпела эти «весёлые» розыгрыши, которые переходили все границы. В прошлом году девочку заперли в подсобке на три часа. Она сидела в темноте, слышала их хохот за дверью. И плакала. Потом они сказали – это шутка, расслабься.
В этом году Ленка, наша главная затейница, решила, что «просто заперли» – скучно. Нужно что-то погорячее.
– Мы просто хотели пошутить, – сказала она, когда я положила трубку. – Типа, первое апреля. Сергей Петрович сам бы потом всё объяснил жене. Прикол же.
Я не помню, как согласилась. Помню, что мы сидели в кабинете после работы. Кто-то принёс ящик пива. Ленка подливала мне коньяка. Я обычно не пью. Но она сказала: «Ты что, слабачка? Два года уже с нами, а всё как чужая». И я выпила. Потом ещё рюмку. Потом третью.
Помню, как Ленка набирала номер на моём телефоне. Как улыбалась. Как шептала: «Скажи, что ты – его любовница. Скажи, что встречаетесь уже полгода. Скажи, что он тебе квартиру снял».
Я взяла трубку.
– Алло, – сказал женский голос. Уставший. Обычный.
– Наталья? – спросила я, чувствуя, как язык заплетается.
– Да. Кто это?
– Я… – я посмотрела на Ленку. Она кивала. Делала большие глаза. – Я – любовница вашего мужа.
Тишина. Секунда. Две. Пять.
– Что? – голос стал другим. Тонким.
– Мы встречаемся уже полгода, – мои губы двигались сами. – Он снял мне квартиру на Советской.
В трубке что-то упало. Кажется, она выронила телефон.
Я сбросила звонок.
И тут же протрезвела.
– А теперь беги отсюда, – Ленка уже смеялась в голос. – Спрячься куда-нибудь. Завтра разберёмся.
Я вышла из кабинета. Ноги не слушались. В коридоре было темно. Холодно.
И я поняла, что я только что разрушила чью-то жизнь. Ради шутки.
***
На следующее утро я лежала в кровати, смотрела в потолок. В голове стучало. Телефон молчал.
В одиннадцать пришло сообщение от Ленки: «Ты где? Сергей Петрович бешеный. Жена ему устроила скандал. Говорит, что уйдёт. Детей заберёт».
Я не ответила.
Я представила эту женщину. Наталью. Я не знала её лица. Никогда не видела. Только слышала голос – уставший и доверчивый. Она поверила. Сразу. Почему? Потому что муж мог? Потому что она уже подозревала? Или потому что голос пьяной дуры звучит убедительно?
Я представила, как она кричит. Как собирает вещи. Как дети плачут в соседней комнате.
Я три раза набирала её номер. Три раза сбрасывала. Что я скажу? «Извините, это розыгрыш»? Какая разница? Слова уже сказаны.
В обед позвонил Сергей Петрович.
– Анна, – его голос был железным. – Ты что себе позволяешь?
– Я… это розыгрыш. Первое апреля. Ленка…
– Какая Ленка? Ты звонила. Твой голос. Твой номер.
– Это не я. То есть я, но…
– Мне плевать, – перебил он. – Моя жена собрала чемоданы. Она не разговаривает со мной. Дочь не берёт трубку. Ты понимаешь, что ты наделала?
Я понимала.
– Ты уволена, – сказал он.
Он бросил трубку.
Я смотрела на стену. Два года. 24 месяца. 7 раз меня обливали водой из кулера. 5 раз прятали мою обувь – я ходила босиком по холодному полу. Один раз вылили кофе в сумку – испортили ноутбук, я отдала за ремонт 4500 рублей. Я молчала. Потому что нужны были деньги. Потому что в нашем городе с работой плохо.
И вот – всё. Один звонок. Три минуты. Конец.
Я заплакала. И тут же разозлилась на себя. Почему я вообще позволила им втянуть меня? Почему не сказала «нет»? Потому что хотела быть «своей». Потому что два года они называли меня «тихоней» и «белой вороной». И в тот вечер я наконец почувствовала, что меня принимают. Что я – часть компании.
Какая же я дура.
***
В понедельник я пришла в отдел. Все смотрели на меня. Кто-то улыбался, кто-то отводил глаза.
Ленка стояла у кулера. Она была трезвая, в строгой блузке.
– Ты заявление написала? – спросила она, как будто мы обсуждали погоду.
– Нет ещё.
– Быстрее. Сергей Петрович с утра злой.
– Почему я? – спросила я. – Это же была твоя идея.
Ленка подняла брови.
– Моя? Я предлагала? Я давила тебе на руку? Ты сама взяла телефон. Ты сама нажала на вызов. Ты сама сказала эти слова.
Внутри меня всё сжалось. Желудок превратился в комок.
– Ты подливала мне коньяк. Ты уговаривала. Ты сказала «скажи так, скажи эдак».
– Ты взрослый человек, – Ленка отпила воды. – Не хочешь – не пьёшь. Не хочешь – не звонишь.
Она ушла в кабинет. Я осталась стоять у кулера.
Ко мне подошла Марина, наша бухгалтерша. Мы почти не общались, она всегда держалась нейтрально.
– Ты не переживай, – тихо сказала она. – Это уже не первый раз. Ленка всегда так делает. В прошлом году она уговорила новенькую сказать начальнику, что он спит с секретаршей. Та поверила. Уволили новенькую. А Ленка осталась.
– И никто не заступился?
– А кто заступится? – Марина пожала плечами. – Все боятся. Ленка – подружка зама. Её не тронут.
Я пошла в отдел кадров. Сидела на стуле, смотрела на бланк заявления. «По собственному желанию».
Пять лет я училась. Три года искала работу. Два года терпела это дерьмо. И всё – из-за одного вечера, одной глупой шутки, одной Ленки.
Я взяла ручку.
И не написала ни слова.
Я встала. Вышла из отдела кадров. Прошла в кабинет Сергея Петровича. Он сидел за столом, красный, смотрел в монитор.
– Я не буду писать заявление, – сказала я.
Он поднял голову.
– Что?
– Я не буду увольняться, – повторила я. – Это была шутка. Первое апреля. Да, глупая. Да, жестокая. Но я не хотела никому зла. Я просто напилась. Меня напоили. Уговорили. А теперь все делают вид, что это я одна виновата.
Он сжал губы.
– Мне плевать, кто виноват. Моя жена ушла.
– Я всё объясню ей, – сказала я. – Лично. Извинюсь. Приду к ней домой. Скажу правду.
– Какую правду? Что ты пьяная дура? Это её утешит?
– Лучше, чем если она будет думать, что вы ей изменяете, – я почувствовала, как во мне растёт злость. Я не узнавала себя. Обычно я молчала. Кивала. Улыбалась. – Я скажу ей, что это розыгрыш. Что меня разыграли. Что Ленка – вот кто это придумал.
Сергей Петрович помолчал.
– А если она не поверит?
– Поверит, – я говорила уверенно. – Потому что я приду к ней не одна. Я приду с Ленкой. Пусть она сама скажет.
Я вышла из кабинета.
***
Пошла к Ленке.
Она сидела за своим столом, что-то печатала. Увидела меня – и её лицо стало спокойным, как у сфинкса.
– Ты заявление написала? – спросила она, даже не повернув головы.
– Нет.
– Зря. Сергей Петрович не успокоится.
Я подошла к её столу. Взяла мышку. Отключила.
– Мы едем к Наталье.
Ленка подняла глаза. В них мелькнуло что-то. Не страх. Раздражение.
– Ты в своём уме?
– В полном, – я сказала это тихо. Спокойно. – Ты поедешь со мной. Ты скажешь ей правду.
Она усмехнулась.
– Ага, сейчас. Анна, ты дура? Никто никуда не поедет. Ты звонила – ты и отвечай.
Я сжала кулаки. Пальцы заболели.
– Два года, – сказала я. – Два года я смотрю, как ты это делаешь. Четыре человека уволились из-за тебя. Катя, Лена, Света, Ирина. Я проверяла. Каждый раз – новая жертва. Каждый раз – ты улыбаешься и пожимаешь плечами. «Я только предложила».
Ленка встала. Она была выше меня.
– Ты ничего не докажешь. Иди, пиши заявление. Исчезни.
– Нет.
Я посмотрела ей в глаза. И увидела там то, что хотела увидеть. Слабину.
Она боялась. Не меня. А того, что я знаю. Что могу рассказать.
– Ты думаешь, я не знаю про премию? – спросила я. – Про то, как ты подставила Свету из отдела продаж? Она ушла в декрет, а ты сказала начальству, что она мошенничала за спиной. Её уволили без выходного пособия. 87 тысяч рублей она не получила.
Ленка побледнела.
– Это враньё.
– Это правда, – я шагнула к ней. – Марина показала мне копию служебной записки. Твою подпись. И дату – 15 марта прошлого года.
Она молчала. Я видела, как на её скулах заходили желваки.
– Или ты едешь со мной, – сказала я. – Или я иду к директору. Со всеми бумагами.
– Ты блефуешь, – её голос сел.
– А ты проверь.
Мы стояли друг напротив друга. Секунд двадцать. Мне казалось, что я слышу, как бьётся её сердце.
Потом она опустила глаза.
– Хорошо, – сказала она. – Едем.
Но я не поверила. Я знала – она что-то придумает по дороге. Скажет «меня заставили». Сделает вид, что её шантажировали.
– Нет, – я покачала головой. – Мы поедем так.
Я достала телефон. Включила диктофон.
– Повтори.
– Что?
– Повтори, что ты поедешь со мной и расскажешь Наталье правду. Что это ты придумала розыгрыш. Что ты поила меня коньяком. Что ты набрала номер.
Ленка посмотрела на телефон. Потом на меня.
– Ты психопатка.
– Я? – я засмеялась. Громко. Истерично. – Это я – психопатка? А кто два года назад запер девушку в подсобке на три часа? Она там чуть умом не тронулась, её на скорой увозили. А кто налил клей в чай новенькой? Она в больницу попала, промывание желудка.
Ленка отшагнула.
– Ты ничего не докажешь.
– Диктофон уже доказывает, – я подняла телефон. – Ты не хочешь говорить? Я скажу сама. Всё, что знаю. Всё, что помню. Каждый эпизод. С датами. С фамилиями.
Она сломалась.
Я увидела это. Как ветку ломают пополам. Её плечи опустились. Губы задрожали.
– Ты понимаешь, что если я сейчас поеду, они меня уволят? – её голос стал тонким, чужим. – У меня ипотека. Двое детей. Муж в запое. Ты этого хочешь?
Она нажала на больное. На то, что я сама боялась – остаться без денег, без работы.
Но я вспомнила тот звонок. Голос Натальи. Тонкий, испуганный. Звук падающей трубки.
И я не пожалела Ленку.
– А Света? – спросила я. – У неё тоже дети. И мать-инвалид. Ты подумала, когда её подставляла? Нет. Ты думала о своей премии.
Ленка заплакала. Настоящими слезами. Не театральными. Всхлипывала, как ребёнок.
– Пожалуйста. Не надо.
Я смотрела на неё. И чувствовала пустоту.
– Мы едем, – сказала я. – Сейчас. Ты сядешь в машину. Ты скажешь правду. Если ты соврёшь или убежишь – я всё равно расскажу. Всем. Директору, профсоюзу, в городскую газету. И твои дети узнают, какая ты.
Она вытерла лицо рукавом.
– Ты меня ненавидишь?
Я подумала.
– Нет, – сказала я честно. – Я просто больше не хочу быть твоей жертвой. И не хочу, чтобы другие были.
Она кивнула.
Мы пошли к выходу. Я впереди. Она – сзади.
Я слышала, как она шмыгает носом. Как её туфли цокают по линолеуму.
И я поняла, что только что переступила черту. Ту самую, за которой меня уже нельзя назвать «тихой Аней».
Но мне было плевать.
***
Мы поехали к Наталье. Я, Ленка и Сергей Петрович.
Он вёл машину молча. Ленка сидела сзади, сжавшись в комок. Я смотрела в окно.
Дом был панельным, девятиэтажным. Лифт не работал. Мы поднялись пешком на седьмой этаж.
Сергей Петрович позвонил. Дверь открыла женщина. Лет сорока. Уставшее лицо. Красные глаза. В руке – сигарета.
– Зачем пришёл? – спросила она мужу. – Я всё сказала.
– Наташ, это она, – он кивнул на меня. – Та, кто звонила.
Наталья посмотрела на меня. Взгляд тяжёлый.
– Ты?
Я чувствовала, что сейчас упаду. Колени дрожали.
– Я. Простите меня, пожалуйста. Это был розыгрыш. Первое апреля. Глупый, жестокий. Меня напоили. Уговорили. Я не хотела…
– Она не хотела, – Ленка выскочила вперёд. – Это я виновата. Я придумала. Я уговорила. Простите нас. Пожалуйста.
Наталья смотрела на неё. Потом на меня. Потом на мужа.
– Вы… вы что, издеваетесь? – её голос дрожал. – Два дня я не спала. А вы просто пошутили?
Я молчала.
– Заходите, – сказала она. – Все трое. Разберёмся.
***
Мы сели на кухне. Наталья курила одну за другой. Сергей Петрович сидел, уставившись в стол. Ленка сжалась на стуле, как побитая собака.
– Рассказывай, – сказала Наталья. Не мне. Ей.
Ленка всхлипнула.
– Это я… я придумала. Первое апреля. Я подливала ей коньяк, она вообще не пьёт. Я набрала номер на её телефоне. Я сказала, что говорить. Слова про квартиру на Советской – это я придумала.
Наталья смотрела на неё долго. Очень долго.
– Сколько тебе лет?
– Тридцать.
– У тебя есть дети?
Ленка кивнула.
– Двое. Мальчики. 8 и 10 лет.
– Как бы ты себя чувствовала, если бы какой-то мужик позвонил твоему мужу и сказал, что он твой любовник? Твои дети бы это слышали?
Ленка заплакала.
– Мне очень стыдно.
– Стыд лечится делами, – Наталья затушила сигарету. – Встала. Пошла вон отсюда.
Ленка поднялась, шатаясь.
– А ты останься, – Наталья посмотрела на меня. – Тоже накурилась уже с вами.
Ленка выбежала. Мы остались втроём.
Я сидела, сжимая в ладонях кружку. Наталья налила чай – обжигающий. Я не чувствовала.
Сергей Петрович молчал. Наталья смотрела в окно.
– Ты знаешь, почему я сразу поверила? – спросила она тихо.
Я не ответила.
– Потому что он уже изменял. Пять лет назад. С секретаршей. Я тогда простила. Ради детей. Думала, что он исправится.
Сергей Петрович вздрогнул. Я посмотрела на него. Он был бледен.
– И когда ты позвонила, – Наталья повернулась ко мне, – я подумала: ну вот. Снова. То есть, даже если бы это была правда, я бы не удивилась.
Она усмехнулась. Горько.
– А ты пришла. Извинилась. Привела эту… эту крысу. Кто так делает?
– Я… – я запнулась. – Я хотела исправить.
– Ты единственная, кто за двадцать лет попытался это сделать, – Наталья налила себе чаю. Руки у неё дрожали. – Все остальные делали вид. Соседи знали. Подруги знали. Молчали.
Она посмотрела на мужа.
– Иди в комнату, Серёжа. Поговорим потом.
Он ушёл, не поднимая глаз.
Мы остались вдвоём.
– Ты работаешь с ним? – спросила Наталья.
– Да. В одном отделе.
– Увольняйся. Не потому, что ты плохая. А потому, что он трус. Он тебя не защитит. Никогда.
– Я знаю, – сказала я. – Я уже решила. Напишу заявление завтра.
Наталья помолчала.
– А куда пойдёшь?
– Не знаю. Куда-нибудь.
Она взяла меня за руку. Пальцы холодные, в красных пятнах – видно, что часто моет посуду без перчаток.
– У меня сестра работает в другой компании. Директором отдела кадров. Хочешь, позвоню?
– А вы… вы не злитесь на меня?
– Злюсь, – она улыбнулась. – Но не на тебя. На себя. Что двадцать лет терпела.
Я заплакала. Впервые за эти дни – не от страха, а от облегчения.
***
Прошёл месяц.
Я уволилась. Наталья помогла мне с работой – теперь я в отделе закупок у её сестры. Зарплата на три тысячи меньше, но меня не запирают в подсобках и не обливают водой.
Наталья и я стали встречаться раз в неделю. Пьём кофе. Гуляем по парку. Иногда она плачет – вспоминает, что могло бы быть, если бы я не пришла. Говорит, что думала о таблетках. Серьёзно. Я верю ей.
Мы с Сергеем Петровичем не общаемся. Он остался в той компании. Ленка тоже. Их не уволили. Никого не уволили. Просто сделали выговор и пересадили в разные отделы.
Наталья развелась. Сказала: хватит. Дети сначала не поняли, теперь привыкают. Старший, 15 лет, сказал ей: «Мама, ты молодец, что ушла».
А я иногда думаю: правильно ли я поступила, когда заставила Ленку ехать со мной? Может, надо было просто уйти и не трогать чужую семью?
Но если бы я не пришла, Наталья до сих пор жила бы с человеком, который не держит слово. Или уже не жила.
И ещё: иногда я ловлю себя на мысли, что Наталья мне не до конца верит. Она улыбается, но в глазах – холодок. Может, мне показалось. А может, я сломала что-то, что уже не склеить. И никогда не узнаю, насколько сильно я ранила её тем звонком. Даже после извинений.
А вы бы пошли? Или оставили всё как есть?