Если вы думаете, что громче всего на свете кричит раненый лось, вы просто никогда не слышали, как мой дед пытается завести бензиновый генератор в шесть утра.
Генератор стоял у нас в сарае, пах бензином и старой обидой, и заводился исключительно тогда, когда ему этого хотелось. Сегодня ему не хотелось. Дед дергал ручку стартера с такой силой, что стены сарая ходили ходуном, и ругался сквозь зубы — но не матом, он при мне старался не ругаться, поэтому получалось что-то вроде «ёлки-моталки» и «японский городовой». Я стояла рядом, кутаясь в огромную отцовскую штормовку, и держала фонарик. Свет падал на верстак, где в коробке из-под печенья «Юбилейное» спал ёжик по имени Ёша, которого мы с Лёшкой нашли в прошлый вторник у ручья.
— Всё, — сказал дед и выпрямился. — Кранты. Света не будет.
— У нас и так света нет, — заметила я. — За этим мы его и заводим.
Дед посмотрел на меня так, словно я сказала величайшую глупость в истории нашего посёлка, и снова взялся за ручку.
Меня зовут Ася, мне одиннадцать, и я живу в посёлке Волчий Лог. Никаких волков тут давно нет, зато есть двенадцать овец, один дед, который воюет с техникой, и Лёшка. Лёшка — это мой лучший друг, и он живёт через лес, на бывшей турбазе «Красный бор». Вообще-то он Алексей, но так его называет только мама, когда сердится. Его назвали в честь прадеда-моряка с Балтийского флота, поэтому Лёшка воды не боится. Он вообще мало чего боится, кроме своей старшей сестры Светки, но Светку боялись даже овцы.
Мы договорились встретиться у Старой Кручи в восемь. У нас был план.
План заключался в том, чтобы спустить с горы камень. Не просто камень, а Большой Серый — валун размером с холодильник «Саратов», который лежал на самом краю обрыва уже сто лет. Мой дед говорил, что он лежит там с тех пор, как его собственный дед был мальчишкой и пас здесь колхозных коз. «Он упадёт в день, когда случится что-то важное», — сказал тогда дед и засмеялся. Мы с Лёшкой решили, что день настал.
Но сначала нужно было разобраться с генератором. Без света не работал насос в скважине, а без воды дед отказывался завтракать. Без завтрака он не собирался чинить забор на выгоне. Без забора овцы ушли бы в лес. А в лесу, как сказал дед, «кабаны только и ждут, чтобы разогнать наших глупых овец». Кабанов я не боялась. Я боялась, что Лёшка уйдёт к Круче без меня.
— Дёрни за шнур, — скомандовал дед.
— Я?
— Ты, ты. У тебя рука лёгкая.
Я взялась за чёрную пластиковую рукоятку. Она была холодная и липкая от машинного масла. Дед положил свою огромную ладонь поверх моей, и мы дёрнули вместе. Генератор чихнул, выпустил облако сизого дыма и затарахтел так, что Ёша в коробке перевернулся на другой бок.
— Лёгкая рука, — удовлетворённо кивнул дед. — Вся в бабку.
Бабушка умерла три года назад, но дед до сих пор говорил о ней так, будто она вышла в сельпо за гречкой и вот-вот вернётся.
В доме загорелся свет. Это был тусклый, желтоватый свет одинокой лампочки под потолком, но нам хватало. Дед поставил чайник на газовую плиту, а я достала хлеб, масло и докторскую колбасу. Пока дед заваривал свой чёрный, как дёготь, чифирь, я незаметно сунула в карман штормовки четыре бутерброда. Два для себя, два для Лёшки. И горсть кошачьего корма для Ёши. Ежу тоже надо завтракать. Нормального ежиного корма у нас не продавали, но тётя Вера из ветпункта сказала, что кошачий — самое то.
— Сегодня не задерживайся, — сказал дед, глядя в окно. Там, за стеклом, серое небо висело низко-низко, цепляясь за верхушки сосен. — Будет ветер. Большой ветер. Циклон идёт.
— Мы только к Круче и обратно, — пообещала я.
— Круча — не место для игр.
— Мы и не играем, — сказала я честно. — У нас дело.
Дед хмыкнул, но ничего не ответил. Он понимал разницу между игрой и делом.
Лёшка ждал меня на перекрёстке, там, где наша грунтовка встречается с тропой к Красному бору. Он сидел на поваленной сосне и болтал ногами в резиновых сапогах. На голове у него была дурацкая вязаная шапка с помпоном — подарок матери, которую он терпеть не мог, но носил, чтобы не расстраивать её. Шапка была ярко-красная, и Лёшка говорил, что в ней он похож на гриб. Увидев меня, он спрыгнул с бревна.
— Ты опоздала на семь минут.
— Генератор.
— Понял. Пошли.
Вот за что я люблю Лёшку — ему не нужны длинные объяснения. «Генератор» — это целая история, и он это знал.
Мы двинулись вверх по тропе. Лес стоял мокрый и тихий. После дождя пахло грибами и прелой хвоей. Мы шли быстро, потому что сидеть на месте было холодно. Ёша в кармане сопел и иногда ворочался, щекоча меня через подкладку.
У Старой Кручи ветер был сильнее. Он дул с реки, забирался под штормовку и заставлял глаза слезиться. Внизу, под обрывом, текла Быстрянка — сейчас, в конце октября, тёмная и студёная. Большой Серый лежал на краю, поросший серым лишайником. Он был огромный. Гораздо больше, чем казалось снизу.
— Как мы его столкнём? — спросил Лёшка, разглядывая валун с сомнением.
— При помощи науки, — сказала я. — Рычаг.
Я нашла крепкую сухую лесину, мы подсунули её под камень и налегли вдвоём. Лесина согнулась и с треском сломалась.
— Кажется, наука не работает, — заметил Лёшка.
— Тогда грубой силой.
Мы упёрлись руками в шершавый, холодный бок валуна и начали толкать. Мы толкали до тех пор, пока у меня не загудело в ушах, а Лёшка не начал ругаться точь-в-точь как мой дед с генератором — «ёлки зелёные» и «мама дорогая». Но Большой Серый только смеялся над нами. Он вообще не двигался.
— Глупая затея, — пропыхтел Лёшка и сел прямо на мокрую траву. — Сто лет лежал и ещё сто пролежит.
— Ты сдаёшься? — я почувствовала, как внутри закипает что-то горячее, похожее на дедов чифирь. — Мы же решили. Сегодня важный день.
— С чего ты взяла, что он важный?
Я не знала, как объяснить. Иногда просыпаешься утром и чувствуешь: сегодня что-то случится. Воздух звенит по-особенному, и даже генератор заводится не просто так.
— Он важный, потому что мы так решили, — отрезала я. — Вставай. Попробуем раскачать.
Мы снова упёрлись руками в камень и начали толкать его в такт. Раз-два. Раз-два. Я чувствовала, как мышцы дрожат от напряжения. Лёшка пыхтел рядом. И вдруг — я готова поклясться — камень качнулся. Совсем чуть-чуть, на какой-то миллиметр, но качнулся.
— Видел?! — заорала я, хотя Лёшка стоял в полуметре.
— Видел! Давай ещё!
Мы удвоили усилия. Ветер помогал нам, толкая в спины. Внизу, под обрывом, блестела тёмная вода Быстрянки. Я представила, как Большой Серый летит вниз, как поднимает тучу брызг, как грохот разносится по всему Волчьему Логу. Это придало мне сил. Я закрыла глаза и налегла всем телом.
И в этот момент камень ушёл у меня из-под рук.
Нет, он не упал с обрыва. Он просто дернулся в сторону, как живой. Я потеряла равновесие и кубарем покатилась по траве, врезавшись головой в Лёшку. Что-то глухо ухнуло. Раздался треск — не грохот падения валуна, а хруст пластика и тонкий, жалобный писк.
— Ёша! — закричала я, хватаясь за карман.
В пылу борьбы я совсем забыла про ежонка. Когда я достала его, сердце у меня ухнуло куда-то в сапоги. Ёша сворачивался и разворачивался, дрожа всем тельцем. Одна задняя лапка висела как-то странно, подвернутая под неестественным углом.
Лёшка подполз ближе. Лицо у него было бледное.
— Что с ним? Мы его придавили?
— Я не знаю. Кажется, я упала на этот карман, — мой голос дрожал. — Лёшка, он хромает. Сильно хромает.
Ветер завыл сильнее, словно радуясь нашей беде. Огромный камень, виновник всего, стоял на своём месте как ни в чём не бывало. Важный день обернулся катастрофой. Мы молча смотрели на дрожащего ёжика у меня на ладони. Он был такой маленький и такой беззащитный, что у меня защипало в носу.
— Надо к ветеринару, — твёрдо сказал Лёшка. — В райцентр.
— Дед меня не повезёт. У него УАЗик не заводится третий день, а до остановки автобуса семь километров. И автобус сегодня уже ушёл.
— Мы пойдём пешком через Мокрый лог. Там есть старая лесовозная дорога. Напрямик — километров двенадцать.
Я посмотрела на Лёшку. Помпон на его красной шапке растрепался от ветра и стал похож на одуванчик. Глаза у него были серьёзные. Он не шутил.
— Это будет настоящее путешествие, — тихо сказала я. — Как в книжках.
— Да. Только без карты и без нормальной еды.
— Еда у меня есть, — я похлопала по другому карману, где лежали бутерброды. — Бутерброды с колбасой. Немного помялись, но есть можно.
— У меня бабушка всегда говорит: «В дорогу надо брать термос и спички», — вздохнул Лёшка. — Ни того, ни другого у нас нет.
— Зато у нас есть ёжик и дурацкая шапка, — сказала я. — Уже неплохо.
Мы спрятали Ёшу обратно. Я устроила его в шапку, которую стянула с головы Лёшки — своя у меня была слишком тонкая, трикотажная. Лёшка не возражал, хотя ветер тут же растрепал его светлые волосы, и он стал похож на одуванчик ещё больше.
— Мы должны дать ему второе имя, — сказал вдруг Лёшка. — Для храбрости.
— У него уже есть имя. Ёша.
— Это для домашних. А для такого опасного похода нужно секретное, боевое. Как у разведчиков.
Я немного подумала. Ветер трепал траву у наших ног. Камень равнодушно смотрел нам в спины. Внизу шумела Быстрянка.
— Пусть будет Волчок, — решила я. — В честь нашего Лога. Волчонок, который идёт в бой.
— Волчок, — повторил Лёшка, пробуя слово на вкус. — Хорошо звучит. Серьёзно.
Он подошёл к краю обрыва и посмотрел вниз, на реку. С запада наползали тяжёлые сизые тучи. Они двигались быстро, гонимые тем самым циклоном, который обещал дед. Где-то далеко, на трассе, прогудел одинокий лесовоз, спешащий в гараж до непогоды.
Генератор остался позади, тарахтя во дворе. Дед, наверное, уже заканчивал свой чифирь и собирался пойти проверить овец. А впереди у нас лежал долгий путь через мокрый лес, Мокрый лог и заброшенные поля.
— До темноты не успеем, — сказал Лёшка просто, без страха, констатируя факт.
— Не успеем, — согласилась я. — Но идти надо. Вдруг у него перелом. Вдруг он умрёт, пока мы тут сидим.
— Не умрёт, — твёрдо сказал Лёшка. — У нас секретное имя. С секретным именем не умирают.
И мы пошли. Прочь от Кручи, прочь от камня, который отказался падать. Впереди, свернувшись клубком в моём кармане, спал маленький Волчок, и его больная лапка дёргалась во сне. Ветер толкал нас в спину, словно подгоняя: быстрее, быстрее, пока не начался настоящий шторм. А за спиной, над Волчьим Логом, собиралась первая в этом году гроза — с ледяным дождём и порывистым, злым октябрьским ветром.