Ранее, в четвертой части:
Иван живёт в Новгороде, потеряв память. По ложному обвинению его бросают в поруб. Князь Александр Невский освобождает его, а в княжеской гриднице Иван видит смартфон — и память возвращается. Рядом с ним человек из будущего — Егор. Иван вспоминает, кто он и откуда.
Солнечный камень
Дорога на запад
Выехали затемно.
Княжеские сани — широкие, с высокими копыльями — легко скользили по накатанной дороге. Егор правил, натягивая вожжи. Иван сидел рядом, время от времени оглядываясь на пустую заднюю часть саней. Проводник — молчаливый мужик из псковских, весь в шрамах, с прищуренным глазом — сидел на облучке и сплёвывал через левое плечо. Двое княжеских воинов держались позади, на запасных санях с припасами.
Прощание с Голубой вышло тяжёлым. Она не плакала — только смотрела, как Иван усаживается в сани, и молча прижимала к груди край платка. Когда сани тронулись, побежала следом, но быстро отстала, увязнув в снегу.
Иван не оборачивался. Знал — если обернётся, не поедет.
Лес встретил их морозной тишиной.
Дорога шла по льду реки — ровному, гладкому, как скатерть. Вдоль берегов теснились сосны, отяжелевшие от снега. Ни ветерка. Ни звука, кроме скрипа полозьев и редкого фырканья лошадей.
— Реки зимой — лучше всякого тракта, — сказал проводник, не оборачиваясь. — Ни ухабов, ни разбойников. Пока по льду идёшь — ты хозяин.
— А кто хозяин, когда лёд кончается? — спросил Егор.
— Тогда не хозяин никто, — усмехнулся проводник.
Солнце поднялось уже высоко, когда они свернули с реки на просёлок. Лес стал реже, пошли перелески, поля, засыпанные снегом по самую грудь. Вдали дымились деревни. Крестьяне, завидев вооружённых всадников с княжескими знаками на щитах, крестились и кланялись — но близко не подходили.
— Боятся, — сказал Иван.
— Не нас, — ответил проводник. — Лихих людей боятся. Их нынче развелось — сам знаешь. Русь в пепелище, народ бежит кто куда. Добрые идут в города, а лихие — в леса.
На ночлег останавливались в придорожных деревнях. Пятидворки, затерянные среди ельника, встретили их настороженно. Мужики поначалу не хотели пускать, но печать на княжеской грамоте делала своё дело: находился староста, находился тёплый угол в овине или в бане, находилась похлёбка и краюха хлеба.
— В санях не заночуешь, — ворчал проводник, стягивая рукавицы. — Замёрзнешь к утру. А по деревням — как повезёт. Иной раз и вовсе без ночлега оставались, спали у костра, прижавшись спинами к саням.
Иван молча кивал. Он уже знал, что такое зимняя дорога. Холод, который не отпускает ни днём ни ночью. Ветер, пробирающий до костей. Снег, который за ночь заносит сани по самые борта.
Однажды ночевали в лесу — проводник сбился с пути, искал знакомую засеку дотемна, а когда нашёл, возвращаться в деревню было уже поздно. Развели костёр под навесом из еловых веток, прижались спинами к саням, накрылись шкурами.
Иван смотрел, как ловко Егор разделывает зайца, подстреленного накануне. Нож в его руках ходил плавно, без лишних движений — ни кусок мяса не пропал, ни шкура не порвалась.
— Кто ты такой, Егор? — спросил Иван негромко.
Егор не поднял головы. Насадил тушку на прут, пристроил над углями.
— Прапорщик запаса. Громов Егор Николаевич. Личный номер — не скажу, секретно.
— Я серьёзно.
Егор помолчал. Потом вытер нож о штанину и спрятал в ножны.
Иван посмотрел на огонь.
— А почему ты за мной отправился? Не за деньгами же.
Егор помолчал. Потом сказал негромко:
— В 2028-м я попал в плен. Сидел полгода, пока Баранов меня не вытащил. Обменял на какого-то американца. Я обязан ему жизнью.
— А я тебе, — тихо сказал Иван.
Иван усмехнулся. Егор на минуту замолчал, посмотрел внимательно на Ивана.
— Это только первая задача. Но не главная.
— А какая главная?
— Нужно выяснить ещё одно…
Иван с ухмылкой перебил:
— Узнать, вкусен ли заяц?
Егор не улыбнулся.
— Нет. Проверить на практике, возможно ли путешествие во времени.
Потом улыбнулся, снял зайца с огня, протянул Ивану половину.
На третьи сутки лес стал иным. Темнее, глуше. Сосны сменились замшелыми елями, под которыми не росло ничего, кроме мха да груздей. Дорога сузилась, сани то и дело цепляли за корни.
— Здесь берегись, — сказал проводник, натягивая поводья. — Место глухое.
— Лихое? — спросил Егор.
— Лихое.
Он не успел договорить.
Из-за поворота, из-за вывороченного бурей корневища, с воем и свистом вылетели люди. В лохмотьях, с дубьём, с рогатинами. Их было человек двенадцать — обросшие, злые, голодные. Те самые, про кого говорил проводник: те, кто бежал от татар, а прибежал в разбой.
— Сто-ой! — заорал один, в рваном кожухе, с топором на длинном топорище.
Иван не стал ждать. Выхватил меч, прикрыл сани собой. Егор уже выпрыгнул с секирой в руках. Воины спешились, сомкнули щиты.
— Княжеская печать! — крикнул Иван. — Князя Александра! Одумайтесь, окаянные!
— А нам плевать на твоего князя! — заорал тот, что с топором. — Нам жрать нечего, понял? У нас дети по деревням мрут! А вы в санях ездите!
И полез.
Бой был коротким и жестоким.
Егор рубанул первого, с плеча. Второй отшатнулся, напоровшись на меч Ивана. Дружинники били наотмашь, не жалея сил. Разбойники, хоть и злые, да без доспехов, без строя — против обученных воинов не устояли. Трое упали сразу, остальные побежали, побросав дубьё.
— Не трогай их, — велел Егор, вытирая секиру. — Не воины, сброд.
Проводник, до того сидевший на дне саней, вылез, перекрестился:
— Господи, спаси и сохрани. Угораздило же…
— Дальше такая дорога будет? — спросил Иван, глядя на исчезающих в лесу разбойников.
— Дальше — лучше, — буркнул проводник. — Там земли чужие, там порядок.
Дальше и правда пошло легче. Земли эстов встретили их настороженным молчанием — деревни за тыном, навстречу не выходят, но и не стреляют. Проводник вёл уверенно, объезжая спорные места.
*
Сначала Иван расспрашивал Егора. Про будущее, про лабораторию, про Лизу, про Сергея. Егор отвечал коротко, без подробностей — не потому, что скрывал, а потому, что сам не знал. Он был солдатом, а не учёным.
— Платформу собрали? — спрашивал Иван.
— Какую смогли, — отвечал Егор. — Твои чертежи нам помогли. Сергей ругался, что ты всё усложнил.
— А Лиза?
— Лиза плакала. Не при тебе. Потом села за терминал и не выходила три дня. Говорят, алгоритм новый написала, чтобы тебя найти.
Иван замолкал. Егор тоже.
Потом расспросы кончились. Иван замкнулся.
Он думал о Голубе. О её смехе, о том, как она водила пальцем по его шрамам и спрашивала: «Это где? А это где?» Она не боялась его прошлого — ни того, что помнил, ни того, что забыл.
Думал о князе. О том, как тот смотрел на голографическое изображение битвы, и в глазах его была не только вера, но и боль. «Не мог я по-другому», — сказал Александр. Иван понимал: у каждого своя война. У князя — с немцами и татарами. У него — с самим собой.
Думал о возвращении. О лаборатории, о белых халатах, о запахе озона после разряда. О Лизе, которая бросилась к платформе, когда он исчезал. О Сергее, который ругал его расчёты, но в последний момент сжал кулаки и прошептал: «Давай, Иван, давай».
Каждую ночь, засыпая у костра или на овчине в чужой избе, он возвращался к одному и тому же. Но ответ ускользал, как вода сквозь пальцы.
Он корил себя за изобретение. Вдруг они уже изменили историю? Вдруг фантаст Брэдбери прав — растопчешь бабочку, и в будущем будут роковые изменения? Что, если князь теперь примет другое решение из-за их рассказа? Что, если Голубы не должно было быть в его судьбе?
Он отгонял эти мысли, но они возвращались.
К Преголе вышли на двадцать пятый день.
*
Река замёрзла, лёд был крепким — сани выдержат. Дорога вдоль берега вела на запад, к морю. Снег здесь был глубже, сугробы — выше человеческого роста. Лошади шли тяжело, выбиваясь из сил.
— Скоро, — сказал проводник. — За тем поворотом Тувангсте.
Тувангсте открылся не сразу.
Сначала они увидели холм — высокий, крутой, поросший редким лесом. На вершине темнели срубы. Множество срубов, обнесённых частоколом. Дым тянулся отовсюду — не чёрный, не густой, а ровный, будто десятки печей топились одновременно.
А выше всех, на самой макушке холма, стоял дом. Не дом — хоромы. Рубленые из толстенных брёвен, с резным коньком на крыше. Над ним возвышалось что-то ещё — шест с пучком ветвей, похожий на перевёрнутую метлу.
— Святилище, — сказал проводник, перекрестившись. — Капище ихнее. Там главный жрец живёт, Криве его называют. — Он поёжился. — Говорят, богам людей режет.
— Слышали, — сухо ответил Егор. — Не нам судить.
Они въехали в предместье, где ютились торговые амбары и харчевни. Народу было много — немцы, скандинавы, литва, даже поляки. Увидев вооружённых всадников, расступались, но без страха — в Тувангсте торговали все со всеми.
— Здесь стой, — проводник указал на постоялый двор с низкой дверью. — Тут и толмача можно найти, и про янтарь спросить.
Егор натянул вожжи. Сани остановились.
Иван спрыгнул на снег. Огляделся. Холм нависал над ними, увенчанный странным домом с коньком и жреческим знаком. Где-то там, среди этих срубов, ждал их янтарь.
На краю, под самой крепостью, на вытоптанной площадке, собралась толпа. Иван привстал на санях — там шла тренировка.
В центре круга стоял здоровенный прусс. Грудь колесом, плечи — как бревно, руки в синих татуировках. Светлые, почти белые волосы стянуты на затылке в пучок. В руке — длинное копьё, но держал он его как игрушку.
Против него по очереди выходили молодые воины — кто с дубиной, кто с мечом, кто с рогатиной. Прусс даже не двигался с места. Короткий выпад — и первый летит на землю. Ещё один — второй катится в сугроб. Третий пытался зайти со спины — прусс развернулся, толкнул его плечом, и парень улетел как кукла.
Воины вокруг одобрительно гудели.
— Эй, рус! — крикнул прусс, заметив Егора. Копьё указало на него. — Покажи себя!
Толмач перевёл.
— Не надо, Егор, — тихо сказал Иван. — Нам ещё домой добираться. Вон он какой здоровый.
Егор молчал.
— Боишься? — насмешливо спросил прусс.
Егор молча скинул мешок, сбросил тулуп — остался в одном стёганом кафтане. Протиснулся в круг. Воины загудели громче — не то одобряя, не то предвкушая зрелище.
Прусс медленно обходил Егора по кругу, явно стараясь зайти против солнца. Егор подобрал с земли палку — длиной с короткое копьё.
— Ты первый, — сказал прусс через толмача. — Ударь.
Егор не двинулся. Ждал.
Прусс сделал выпад — резко, с подшагом. Егор отклонился, в тот же миг присел, выбросил ногу в сторону и крутанулся. Прусс, потеряв равновесие, рухнул на спину, взметнув снежную пыль.
Вокруг затихли.
— Хвост дракона, — тихо сказал Егор, приставляя конец палки к горлу поверженного. — Этому вас не обучали.
Прусс не двигался. Потом хмыкнул, отвёл палку рукой. Егор подал ему руку, помог встать.
Прусс что-то затараторил на своём языке — гортанном, с шипящими звуками. Толмач перевёл:
— Великий воин Видевут предлагает русскому богатырю остаться. Обучать моих воинов. Хорошо заплатим.
Егор только хмыкнул, отряхнул кафтан и пошёл одеваться.
— Нам пора, — бросил он на ходу.
Обратный путь
Обратный путь оказался короче.
Не потому, что дорога изменилась — просто теперь они знали, куда идти. И ещё потому, что в санях лежал мешок с янтарём. Тяжёлый, увесистый, пахнущий морем и древностью.
— Княжеская грамота творила чудеса, — усмехнулся Егор, когда они выехали из Тувангсте. — Уважают князя даже здесь.
Янтарь нашли быстро. Толмач, которого наняли на постоялом дворе, привёл их к купцу — молчаливому пруссу с седой косой. Тот долго вертел грамоту, разглядывал печать, потом кивнул и выложил на прилавок мешок. Жёлтые куски, мутноватые, с вкраплениями — настоящий солнечный камень.
— Сколько? — спросил Егор.
— Две гривны, — ответил толмач.
Егор не торговался.
В обратный путь выехали на рассвете. Лес, реки, снег — всё то же, но будто светлее. Разбойники не попадались. Проводник больше не сплёвывал через левое плечо, а покрикивал на лошадей веселее.
— С грузом легче, — заметил он. — Домой тянет.
Иван молчал. Он думал о Голубе, об избе, о том, как откроет дверь и увидит её. И о том, что будет дальше.
В первую же ночёвку на обратном пути, когда все заснули, Иван достал из-за пазухи княжескую печать. Долго смотрел на неё при свете догорающего костра — на тяжёлый свинцовый кругляш, на кожаный ремешок. Потом вытащил нож и что-то начал царапать на ней. Никто не видел. Даже Егор спал, утомлённый дорогой.
На следующий день печать исчезла — то ли обронил, то ли оставил нарочно. Егор не спрашивал. Иван не говорил.
На двадцатый день показались стены Новгорода.
Въехали на мост под вечер. Копыта лошадей застучали по накатанным бревнам. Иван оглянулся. Справа, на высоком берегу, в лучах заходящего солнца краснели стены Детинца, слева — купола и крыши Ярославова дворища. А внизу, в чёрной глубине Волхова, отражались первые зажжённые огни. Иван перекрестился, глядя на родные купола. Говорили в Новгороде: «Где святая София — там и Новгород».
Продолжение следует...