6 октября 1957 года, газета «Челябинский рабочий»:
«В прошлое воскресенье вечером многие челябинцы наблюдали особое свечение звёздного неба. Это довольно редкое в наших широтах явление имело все признаки полярного сияния. Интенсивное красное, временами переходящее в розовое и светло-голубое свечение охватывало значительную часть юго-западной и северо-восточной поверхности небосклона».
В газете объяснили: редкое атмосферное явление, любопытно, но безобидно.
На самом деле в это самое воскресенье, 29 сентября 1957 года, в 16:22 на химкомбинате «Маяк», в 80 километрах от Челябинска, произошёл взрыв ёмкости с высокоактивными ядерными отходами. В атмосферу выбросило около 20 миллионов кюри радиации. Это вторая по масштабу ядерная катастрофа в истории СССР после Чернобыля — и первая в мире вообще.
Страна узнала об этом только через 32 года. Жители ближайших к комбинату деревень узнали — через неделю, когда им сказали оставить дома и уезжать. Без багажа. Без объяснений.
История эта удивительная и страшная. И, на мой взгляд, плохо известная даже тем, кто, казалось бы, должен её знать.
Что такое «Маяк»
Сначала — что вообще там было.
После испытания американцами атомной бомбы в августе 1945 года Сталин дал команду в кратчайшие сроки сделать своё ядерное оружие. Возглавил программу Лаврентий Берия. На реализацию бросили всё, что могла бросить страна, ещё не восстановившаяся после войны.
Главный комбинат для производства оружейного плутония построили на Южном Урале, в закрытом городе Челябинск-40 (сейчас он называется Озёрск). Назвали его «Маяк». Город не существовал ни на одной карте Союза. Жители не имели права писать родственникам адрес. Они получали почту через Челябинск, и даже близкие не знали, где они на самом деле.
«Маяк» работал в режиме гонки. Атомную бомбу сделали к 1949 году. Дальше начались испытания, потом — серийное производство. К середине 1950-х комбинат выдавал плутоний в промышленных количествах.
Проблема была одна: отходы.
Производство плутония даёт огромный объём радиоактивных жидких отходов. Что с ними делать, в начале 1950-х в Союзе ещё толком не понимали. Часть сливали в реку Теча, на которой стояли деревни и из которой пили воду люди. Часть закачивали в озеро Карачай — открытый водоём — это позже даст ещё одну отдельную катастрофу. А часть, самую опасную, заливали в специальные подземные ёмкости из нержавеющей стали. Каждая такая «банка» — это бочка объёмом 250–300 кубометров, заглубленная в бетонную шахту с системой охлаждения. Радиоактивные отходы выделяют тепло — много тепла. Без постоянного охлаждения они начинают перегреваться.
В «банках» «Маяка» хранилось около 80 тонн жидких высокоактивных отходов на каждую ёмкость.
В сентябре 1957 года на одной из таких ёмкостей вышла из строя система охлаждения.
29 сентября. Взрыв
Систему охлаждения «банки» №14 заметили сломанной примерно за год до катастрофы. По одной из версий — её повредили коррозия и солевые отложения. Чинить не стали: процедура сложная, требует остановки части производства, а планы по плутонию никто отменять не собирался.
В течение этого года содержимое ёмкости постепенно нагревалось. К сентябрю 1957-го температура внутри «банки» достигла примерно 350 градусов — и в ней начали идти химические реакции с участием нитратов и ацетатов, накопленных за годы хранения.
29 сентября 1957 года, в 16:22 по местному времени — взрыв.
Сила взрыва — около 70–100 тонн тротилового эквивалента. Бетонная крышка ёмкости весом 160 тонн отлетела на 25 метров. В небо поднялся столб горячего радиоактивного облака высотой почти в километр.
Юго-западный ветер 10 метров в секунду подхватил облако и понёс его на северо-восток. За 10–11 часов оно пролетело над территорией трёх областей — Челябинской, Свердловской и Тюменской. Образовался Восточно-Уральский радиоактивный след (ВУРС): полоса длиной около 300–350 километров и шириной 30–50 километров. На этой территории жили примерно 270 тысяч человек.
В первую же ночь над огромной частью Урала встало то самое «северное сияние». Розовое, оранжевое, красное небо. Тысячи людей вышли из домов посмотреть. Никто, естественно, не понимал, что это такое.
Никто, кроме нескольких десятков людей в Челябинске-40, которые в ту же ночь начали тревогу.
Эвакуация без объяснений
В 4 часа утра 30 сентября на комбинате провели первые замеры. Цифры были такие, что инженеры, державшие приборы, не верили глазам. В соседних с комбинатом деревнях фон в десятки и сотни раз превышал нормы.
Замеры в деревне Сатлыково в 18 километрах от эпицентра — 300 микрорентген в секунду. Это значит, что человек, простоявший там сутки, получает дозу, сопоставимую с годовой нормой облучения работника атомного предприятия. В Галикаево, в 23 километрах — 170 микрорентген в секунду. В Бердяниш и других ближних деревнях — данные похожие.
Решение об эвакуации трёх деревень — Бердяниш, Сатлыково, Галикаево — приняли в течение первой недели. Всего 1100 человек. Эвакуация началась 6–13 октября, то есть с опозданием на 7–14 суток после аварии. За эти две недели жители получили дозы, которые потом будут сказываться на их здоровье десятилетиями.
Как это выглядело на месте, описано во многих воспоминаниях.
К деревне приезжали военные на грузовиках. Жителям говорили: переезжаем. Времени на сборы — пара часов. Личные вещи, утварь, постельное бельё — оставить. Скот — оставить, его потом «заберут отдельно». Одежду, которая на тебе — после переезда сменить на чистую.
Скот «забрали отдельно» — то есть забили. По воспоминаниям одного из жителей башкирской деревни Бердяниш, у односельчан тогда погибло 72 коровы, 52 телёнка, 193 овцы, 88 коз, 24 кролика, 588 гусей, 74 утки, 1130 кур и 6 индеек. И это только из одной деревни. По всему ВУРСу — несколько тысяч голов.
Дома сжигали. Деревни сносили бульдозерами. Землю — пахали, но не для урожая, а чтобы заглубить заражённый верхний слой. Колодцы — засыпали. Через несколько недель на месте Бердяниша, Сатлыково и Галикаево было голое поле.
Людям не объясняли ничего. Слова «радиация», «ядерный взрыв», «авария» — не звучали. Слова «болезнь», «опасность», «доза» — тоже. Говорили — «переселение». Говорили — «новое строительство». Говорили — «государственная необходимость».
Тех, кто пытался узнать подробности, быстро убеждали этого не делать. КГБ работало в этом регионе плотно: «Маяк» был объектом первой степени секретности.
Те, кого не эвакуировали
Это, пожалуй, самая страшная часть истории.
Из 270 тысяч человек, оказавшихся в зоне следа, эвакуировали только тех, кто жил на территории с самым высоким уровнем загрязнения. Это около 10–11 тысяч человек к 1959 году. Остальные — больше четверти миллиона — остались жить на своих местах.
Им просто ничего не сказали.
Деревня Муслюмово в 80 километрах от комбината на реке Теча — характерный пример. Жители продолжали пить из реки, мыться в ней, поить скот, ловить рыбу. Никто не предупредил, что вода радиоактивна. В Муслюмово десятилетиями фиксировали повышенный уровень онкологических заболеваний, врождённых патологий у детей, лейкозов. Только в 2000-х жителей начали постепенно переселять. К этому моменту больше половины уже не дожили.
Похожая история в десятках сёл по всему ВУРСу. Никаких объяснений. Никаких медицинских предупреждений. Только сухие сводки об «общем ухудшении здоровья» в этой местности — без указания причин.
Всего в течение 1958–1960 годов были снесены и захоронены 23 населённых пункта в Челябинской и Свердловской областях. Отселено в общей сложности почти 12 тысяч человек. Их обычно отправляли в новые посёлки, выстроенные специально, иногда — в обычные сёла других районов области.
И тут — деталь, которую обычно опускают. Переселённым говорили: о вашем прежнем месте жительства — молчите. Ни родственникам, ни новым соседям. Слов «Маяк», «радиация», «авария» — не произносить. Это требование секретности сохранялось много десятилетий.
В новой деревне человек не мог ни врачу нормально рассказать, что произошло, ни оформить пенсию по облучению, ни просто пожаловаться. Многие переселённые до самой смерти не знали, чем именно они заболели. Знали только: «после того переезда».
Это было особенно жестоко. Не просто беда — но беда без имени.
Ликвидация
Первым в эпицентр взрыва пошёл инженер-дозиметрист, чьё имя в открытых источниках встречается редко: его звали В.И. Шевченко. Он на грузовике ГАЗ-63 въехал на загрязнённую территорию комбината — туда, где сила излучения достигала 100 рентген в час. По нормам мирного времени это смертельная доза в течение часа. Шевченко провёл там около 15 минут, сделал первые замеры и вернулся. По официальным данным он прожил после этого ещё несколько лет, но информация о его судьбе обрывочна.
Дальше начался беспрецедентный по масштабам процесс ликвидации.
К работам привлекли тысячи людей — солдат срочной службы, заключённых, гражданских специалистов. Снимали и захоранивали заражённый грунт. Разбирали и закапывали постройки. Дезактивировали оборудование комбината. По разным оценкам, в течение первых полутора лет в ликвидации участвовали от 25 до 30 тысяч человек.
Защитные средства того времени — это резиновые сапоги, ватники, марлевые маски. Ни специальной защитной одежды, ни нормальных респираторов, ни постоянного дозиметрического контроля у большинства ликвидаторов не было. Им просто говорили: «делаешь свою работу, потом помоешься, потом домой».
Учёт получаемых доз для большей части ликвидаторов не вёлся вообще. Те, кто получил критические дозы, — лечились по разрядам обычных болезней, без записи «лучевая болезнь» в карточке.
В первые годы после аварии от прямых последствий облучения, по официальным данным, погибли около 200 человек. Реальные цифры, скорее всего, выше — по оценкам разных исследователей, общее число погибших и инвалидизированных в результате аварии 1957 года и последовавших последствий — несколько тысяч человек. Точные данные не опубликованы и до сих пор частично засекречены.
30 лет молчания
Сразу после аварии всю информацию засекретили. Решение принимали в Москве. Никаких публикаций, никаких научных статей, никакой статистики. Внутри страны — тишина.
Снаружи — почти тоже. Западные спецслужбы что-то поняли довольно быстро, по косвенным признакам: запретам полётов над регионом, изменениям в карте использования земель, повышенному радиационному фону, который фиксировался на больших расстояниях. Но они тоже молчали — рассказать публично значило раскрыть, насколько хорошо они следят за советской атомной программой.
Первые публичные сообщения о Кыштымской аварии появились на Западе в 1976 году. Их сделал советский диссидент и биолог Жорес Медведев, эмигрировавший в Великобританию. В журнале New Scientist Медведев опубликовал статью, где рассказал, что слышал от советских коллег о крупной аварии на Урале в 1957 году. Многие западные специалисты тогда ему не поверили — слишком масштабно звучало.
В 1979 году вторая публикация Медведева, уже с подробностями, вышла в крупном научном журнале. Дискуссия продолжалась несколько лет. Постепенно учёные на Западе пришли к выводу: да, что-то на Урале было. Что именно — никто точно не знал.
В Советском Союзе — продолжалось молчание. Жители ВУРСа продолжали жить и болеть в зоне облучения. Часть деревень — переселённая, часть — оставленная.
Только в июне 1989 года, спустя 32 года после аварии, советское правительство впервые публично признало: 29 сентября 1957 года на комбинате «Маяк» произошла крупная радиационная авария. Это сделали на сессии Верховного Совета СССР, в разгар гласности. На тот момент уже был Чернобыль (1986), уже невозможно было дальше отрицать. Старую тайну открыли — но открыли формально, без подробного отчёта, без признания истинных масштабов.
Полная картина начала складываться только в 1990-е и 2000-е годы, когда часть архивов рассекретили. Часть документов засекречена до сих пор.
Что осталось
После 1957 года в Челябинской области образовалась территория, на которой и сейчас, спустя почти 70 лет, нельзя жить. В 1968 году на этой земле создали Восточно-Уральский государственный заповедник — площадью около 167 квадратных километров.
Туда запрещено заходить без специального разрешения. Запрещена охота, рыбалка, сбор грибов и ягод, выпас скота, пашня, рубка леса. Эта территория практически нетронута человеком уже больше полувека.
Парадоксально: в заповеднике сейчас восстановилась дикая природа. Леса вырастают там, где были поля. По ним бродят лоси, кабаны, бобры, лисы. Без человека всё это растёт и плодится. Уровень радиации остаётся высоким — учёные оценивают, что норма вернётся примерно через 100 лет — но за это время природа взяла своё.
«Маяк» работает до сих пор. Сейчас это ФГУП «Производственное объединение „Маяк"». Производство плутония давно перепрофилировано, теперь там переработка ядерного топлива. Авариями такого масштаба больше не случалось, хотя инциденты были — например, в 1967 году ветер разнёс радиоактивную пыль с обмелевшего озера Карачай, что дало ещё один локальный след загрязнения.
Жители ВУРСа, которых официально признали пострадавшими, до сих пор получают льготы. Их сейчас, по разным оценкам, осталось около 30 тысяч человек. Большинство — пожилые. Часть так и не получила признания.
Память без имени
Я думаю об этой истории и об одной её особенности.
У Чернобыля есть «Чернобыль». Есть город Припять, есть знаменитые кадры пустых улиц, есть стелы, фильмы, музеи, целая поп-культура вокруг катастрофы. Чернобыль стал именем, к которому привязалось всё — от документалок до видеоигр.
У Кыштыма нет «Кыштыма».
Деревень Бердяниш, Сатлыково и Галикаево больше нет на карте — их сравняли с землёй. От людей, которые там жили, осталось несколько устных воспоминаний — те, что собрали историки в 90-е и нулевые. От ликвидаторов — ни мемориала, ни общего памятника. От 270 тысяч облучённых — статистика, размытая по тридцати с лишним годам.
Это была катастрофа без имени. Без героев и без жертв. Без виновных и без оправданных. Просто «то, чего не было», пока в 1989 году не сказали — было.
Может быть, в этом и есть главный урок Кыштыма. Не в том, что советская атомная программа умела таить страшные тайны (это понятно). А в том, что любую катастрофу — если о ней не говорить, не помнить, не называть — со временем стирает. Не природа. Не время. А молчание.
И когда сегодня мы говорим про Чернобыль, про Фукусиму, про Three Mile Island — стоит помнить, что был ещё Кыштым. Раньше всех остальных. И что молчали о нём не 1 год, не 5 лет, а 32 года.
В 2017 году, к 60-летию аварии, в Озёрске установили скромный памятник ликвидаторам. Гранитная плита с именами. Большинство имён — посмертно.
Это, наверное, всё, что осталось.
Деревень нет. Колодцев нет. Огородов нет. Только лес, который растёт там, где раньше жили люди. И который, скорее всего, всех нас переживёт.
Если было интересно — подпишитесь, у меня здесь такие истории каждый день.