Оливье я резала с утра. Три таза — один для свекрови, без горошка, как она любит. Второй обычный. Третий маленький, для Тимки, с перепелиными яйцами, потому что куриные у него в прошлом месяце обсыпало.
Муж Серёжа сидел в зале, переключал каналы и раз в полчаса заглядывал на кухню:
— Лен, а где штопор?
— В ящике, где всегда.
Он не искал. Просто проверял, что я на месте.
К шести приехала свекровь, Нина Павловна. За ней — золовка Катя с мужем Вадимом. Потом подтянулся Серёжин брат Олег, один, потому что с женой они опять разошлись.
Я расставляла тарелки, поправляла свечи, подливала детям компот. Нина Павловна прошлась пальцем по краю бокала, посмотрела на свет.
— Лена, а посуду ты когда мыла последний раз?
— Вчера, — сказала я.
Она промолчала. Но бокал отставила и взяла другой.
Катя нарезала хлеб, и я заметила, как она переглянулась с матерью. Быстро, одними глазами. Я этот взгляд знала. Он означал: «Ну ты видишь?»
А я видела. Всегда видела.
За столом разговор крутился вокруг Олега. Жалели, подливали, советовали. Потом Катя стала рассказывать про ремонт. Вадим показывал фотки плитки в телефоне. Нина Павловна кивала, хвалила.
Я сидела и улыбалась. Подкладывала салат, убирала грязные тарелки, приносила горячее. Серёжа один раз сказал:
— Лен, сядь уже, поешь нормально.
Но когда я села, разговор будто обогнул меня. Как вода обходит камень. Катя говорила про отпуск. Нина Павловна обсуждала соседку. Олег спорил с Вадимом про машину.
Меня не было.
Нет, не так. Я была. Но как мебель. Как та табуретка у плиты, на которой я утром чистила три килограмма картошки.
Без пятнадцати одиннадцать Тимка заснул у меня на руках. Я отнесла его в детскую, уложила. Постояла в коридоре. Из зала доносился хохот. Катя что-то громко рассказывала, и Нина Павловна смеялась так, как при мне не смеялась никогда.
Я зашла в спальню. Не потому что обиделась. Просто устала. Восемь часов на ногах, а до этого ещё неделя подготовки: подарки, продукты, уборка, ёлка.
Села на кровать. Не включила свет.
За стеной продолжался праздник. Музыка стала тише, и я поняла: они перешли на кухню. Наша спальня — стена в стену с кухней. Проводка старая, розетки сквозные. Слышно каждое слово.
Сначала я не прислушивалась. Сидела, смотрела в окно, за которым мелкий снег ложился на карниз. Думала ни о чём. Потом услышала своё имя.
— …Лена, конечно, старается, — это была Катя. — Но ты же видишь, мам. Серёжа мог бы лучше.
— Лучше — это как? — голос Нины Павловны.
— Ну, не знаю. Лучше. Бодрее. Веселее. Она же как варёная всё время. Готовит, убирает, а поговорить с ней не о чем.
Я перестала дышать.
— Кать, ну хватит, — это Серёжа.
— А что я? Я правду говорю. Ты сам говорил.
Пауза. Длинная. Я ждала, что он скажет: «Я такого не говорил». Или: «Не надо так про мою жену».
— Я говорил, что она устаёт, — ответил он. — Это другое.
— Ну да, устаёт. Все устают. Я тоже работаю, Вадим тоже, мама тоже. Но мы же не ходим с лицом, будто нас на каторгу отправили.
Нина Павловна вздохнула. Я услышала, как она размешивает сахар в чашке. Медленно, с тем характерным звоном, который я узнала бы из тысячи.
— Серёженька, ты не обижайся, — сказала свекровь. — Но Катя права. Лена хорошая, хозяйственная. Но с ней тяжело. Вот мы сидим, а она встала и ушла. Даже не предупредила.
— Она ребёнка уложила.
— Ребёнка уложила двадцать минут назад. А к столу не вернулась. Это что, нормально?
Олег вмешался тихо, но я расслышала:
— Может, ей просто неинтересно с нами.
Катя фыркнула:
— Вот именно. С ней неинтересно, и ей с нами неинтересно. Все молчат, а толку?
Я сидела в темноте и сжимала край пододеяльника. Пальцы нашли шов и тянули нитку, медленно, как будто если вытянуть её до конца, можно отмотать всё обратно.
Десять лет. Десять новых годов в этой семье. Я учила рецепты Нины Павловны. Запоминала, что Олег не ест баклажаны, что Катя любит «Шардоне», а Вадиму нужна отдельная пепельница на балконе. Я подписывала открытки каждому. Покупала подарки за месяц. Гладила скатерть, которую свекровь привезла из Иваново.
И за все десять лет ни один из них не спросил меня: «А ты что любишь?»
Ни разу.
Часы за стеной пробили полночь. Я слышала, как чокнулись бокалы. Кто-то крикнул «ура». Серёжа сказал: «Лен!», но не пришёл.
Я достала телефон. Открыла заметки. Написала: «Что я хочу на Новый год?» И долго смотрела на мигающий курсор.
Потом написала одно слово.
«Тишину».
Но тишина у меня уже была. Десять лет тишины. Такой, когда тебя не слышат, потому что не слушают. Когда ты говоришь, а в ответ — вежливый кивок и смена темы. Когда твоё присутствие замечают, только если на столе нет горчицы.
Стёрла слово. Написала другое.
«Голос».
В час ночи Серёжа заглянул в спальню. Свет из коридора лёг полосой через кровать.
— Лен, ты чего тут? Заболела?
— Нет.
— Ну пойдём. Мама торт привезла.
Я включила лампу. Он зажмурился.
— Серёж. Сядь.
Он сел. Не сразу. Сначала оглянулся на коридор, откуда тянулся Катин смех.
— Я всё слышала.
Он потёр переносицу.
— Что — всё?
— Про варёную. Про каторгу. Про «с ней тяжело».
Он молчал. Не отпирался. Это было хуже, чем если бы начал оправдываться.
— Десять лет, — сказала я. — Я ни разу не сидела за этим столом. Я его обслуживала. А вы все решили, что мне просто неинтересно.
Он потянулся потереть мне плечо, и я отодвинулась. Не резко, но он понял.
— Лен.
— Я не варёная, Серёж. Я уставшая. Есть разница. Но тебе её никто не объяснит, если ты сам не захочешь увидеть.
Он сидел, упершись локтями в колени. Смотрел в пол.
— Я скажу маме.
— Не надо. Я сама скажу. Завтра.
Он поднял голову.
— Что скажешь?
— Что в следующий Новый год я сяду за стол. Просто сяду. А салат пусть режет Катя.
Он открыл рот, закрыл. Потом кивнул.
Из зала донеслось:
— Серёж, вы там идёте?
— Сейчас, — крикнул он.
Но не встал. Мы сидели рядом на кровати, и из-за стены слышно было, как Нина Павловна моет посуду, которую я не успела убрать. Впервые за десять лет.
Я не пошла к столу. Не в ту ночь.
Но утром, когда все ещё спали, я встала, сварила себе кофе и села на кухне. Одна. Не для того чтобы что-то готовить. Просто села.
На столе стояла свекровина чашка с присохшим чайным ободком. Рядом — блюдце от торта, Катина помада на салфетке. Их праздник. Их крошки.
Я пила кофе и слушала, как за окном скрипит первый дворник по свежему снегу.
Не знаю, изменится ли что-то. Может, завтра Серёжа забудет. Может, Нина Павловна снова проведёт пальцем по бокалу. Может, Катя опять переглянется с матерью.
Но одну вещь я знала точно: я больше не буду резать три таза оливье. Хватит одного. Своего.