Картину сняли со стены в капелле Контарелли через несколько недель после установки. Заказчик заплатил за работу, но в алтарь её не пустил. Холст ушёл к частному коллекционеру и через триста сорок три года сгорел в подвале Флакбункера в Берлине.
В капелле сейчас висит другой «Святой Матфей». Тот, что был первым, известен только по чёрно-белой фотографии 1898 года.
Образ, который простоял меньше месяца
Капелла Контарелли в церкви Сан-Луиджи деи Франчези. Сентябрь 1602 года. Караваджо сдаёт центральный алтарный образ. По бокам уже висят «Призвание» и «Мученичество», их приняли. Третий холст должен закрыть цикл.
И тут происходит то, чего в практике римских церковных заказов почти не бывает. Конгрегация Сан-Луиджи отказывается принимать работу. Не «просим доработать», а отказ. Холст снимают.
Что именно увидели заказчики, мы знаем по описанию Джованни Бальоне, биографа и личного врага Караваджо. Старик с грубыми ногами крестьянина. Босые ступни торчат прямо на зрителя. Ангел стоит вплотную, почти обнимает Матфея, водит его рукой по странице, как взрослый водит рукой ребёнка, который ещё не умеет писать.
Матфей, по версии Караваджо, писать не умел.
«Грубые ноги» и физическая близость ангела
Здесь нужно остановиться. В капелле Контарелли это была не первая «грубая ступня» Караваджо. В «Мадонне ди Лорето» через несколько лет он напишет паломника с такими же чёрными пятками, и церковь это стерпит. В «Призвании Матфея», висящем рядом, тоже хватает уличной фактуры.
Значит, дело не в ногах. Точнее, не только в них.
Посмотрите на описание композиции у Бальоне внимательно: ангел направляет руку Матфея. Физически. Это означает, что апостол не получает откровение, а получает урок чистописания. Евангелие в этой логике написано не Матфеем, а ангелом через Матфея. Богословски это спорно. В 1602 году, через год после завершения Тридентских постановлений о священных образах, это объяснимо неприемлемо.
Положите рядом две вещи: дату отказа и формулировку постановлений о decorum в сакральной живописи. Они стыкуются плотно.
Маркиз Винченцо Джустиниани забирает холст
И вот тут история становится интересной. Отвергнутый алтарный образ не уезжает в мастерскую и не остаётся у художника. Его покупает Винченцо Джустиниани, банкир папской курии и сосед Караваджо по виа Паолина.
Джустиниани к 1602 году собрал коллекцию из примерно пятнадцати работ Караваджо. Среди них «Лютнист», «Амур-победитель», «Неверие Фомы». Он берёт первого «Матфея» сразу. По цене, которую современники называют той же, что и за вторую версию.
Тут стоит сделать паузу. Конгрегация платит Караваджо за вторую версию. Джустиниани платит за первую. Художник получает деньги дважды за одну композицию, переписанную с поправками. Бальоне в биографии этот факт упоминает с интонацией, которая в нейтральном переводе звучит примерно так: бывает же.
— Заплатили за обе, — пожимает плечами биограф.
Я перечитал этот пассаж в издании 1642 года. Никакого возмущения. Только лёгкая зависть.
Вторая версия: что именно поменялось
Караваджо переписывает работу за несколько месяцев. Новый холст висит в капелле до сих пор.
Матфей в новой версии сидит, нога согнута, табурет уходит из плоскости картины в сторону зрителя. Жест письма принадлежит апостолу. Ангел отделён, парит сверху, перечисляет аргументы на пальцах, как репетитор. Никакого физического контакта.
Старик в новой версии не неграмотен. Он сосредоточен. Это разные сюжеты, написанные на одной литургической позиции.
Если первая версия отвечала на вопрос «как простой человек становится евангелистом», вторая отвечает на вопрос «как евангелист принимает диктовку Святого Духа». Богословски второй вопрос корректнее. Художественно он скучнее, и это знал сам Караваджо.
Триста сорок лет в палаццо Джустиниани
Холст висит у Джустиниани, потом у его наследников. В 1815 году коллекцию покупает прусский король Фридрих Вильгельм III. Картина уезжает в Берлин, в Музей кайзера Фридриха, инвентарный номер 365.
В каталоге музея 1931 года она стоит как «Святой Матфей и ангел, первая версия, около 1602». Атрибуция Караваджо там не оспаривается. До 1945 года её видят, фотографируют, описывают, копируют.
Положите эту дату рядом с собой. Она нам понадобится в финале.
Флакбункер Фридрихсхайн, май 1945
Зима 1945-го. Берлин бомбят. Дирекция музеев свозит самые ценные работы в зенитную башню Флакбункер Фридрихсхайн в восточной части города. Бетонные стены толщиной два метра. Внутри хранятся около четырёхсот картин, среди них «Святой Матфей» Караваджо, работы Рубенса, Сеньорелли, Кранаха.
Башня переживает бомбардировки. А потом, в первой половине мая 1945-го, в ней дважды происходит пожар. Сначала шестого мая. Потом восемнадцатого.
Кто поджёг, документы не уточняют. В советской зоне ответственности были две версии: мародёры и оставшийся вермахт. В немецкой послевоенной литературе чаще обвиняют первых. В современных публикациях обычно стоит формулировка «обстоятельства не выяснены».
После второго пожара башню вскрыли. От четырёхсот картин остался пепел и обугленные подрамники.
«Святого Матфея» Караваджо официально считают уничтоженным с 1945 года.
Версия, которую я не могу закрыть
Здесь нужно сказать осторожно. В каталоге утрат Государственных музеев Берлина работа стоит как «verbrannt» — сгорела. Но за восемьдесят лет ни одного фрагмента, ни одного обугленного клочка от неё не предъявили.
Из Флакбункера Фридрихсхайн часть работ всплыла в советских трофейных коллекциях. Одиннадцать картин из «сгоревших» обнаружились в 1990-е годы в запасниках Эрмитажа и Пушкинского. «Матфея» среди них нет.
Это ничего не доказывает. Холст размером примерно 232 на 183 сантиметра действительно мог сгореть. Бетонная башня, температура внутри после пожара превышала 1000 градусов. От такой температуры от живописи на холсте не остаётся ни нити.
Но я скажу так: пока не предъявлена техническая экспертиза остатков именно с этой инвентарной карточки, статус «уничтожено» технически корректнее формулировать как «утрачено». Это разные категории.
Что мы потеряли, кроме картины
Возьмите чёрно-белую фотографию 1898 года. Она опубликована в каталоге Государственных музеев. На ней видна композиция, видны жесты, видны массы. Не видны: палитра, фактура, валёр, состояние подмалёвка.
Для Караваджо это критично. Его «тёмная манера» работает на разнице тонального контраста внутри узкой палитры. Чёрно-белая репродукция показывает рисунок, но молчит о главном.
Мы знаем, как первый «Матфей» был построен. Мы не знаем, как он был написан.
Все рассуждения о том, был ли первый вариант сильнее второго (а большинство историков искусства XX века считали, что да), опираются на композицию по фотографии и на словесные описания. То есть на половину доказательной базы. Вторая половина сгорела в мае 1945-го вместе с холстом.
Кому было удобно
И последнее. Конгрегация Сан-Луиджи отвергла работу как непристойную. Джустиниани купил её немедленно и повесил у себя. Бальоне в биографии написал об этом без удивления.
Сложите три факта. Получится картина, в которой «непристойность» работала как механизм передачи холста из публичного пространства в частное. Заказчик получает приличную алтарную версию. Коллекционер получает рискованную авторскую версию. Художник получает деньги за обе.
Я не утверждаю, что это была схема. Но удобство для всех троих в документах видно отчётливо.
Конгрегация осталась с decorum. Джустиниани остался с шедевром. Караваджо остался с двойным гонораром.
Берлин остался с пеплом.
А вы как думаете
Первая версия «Матфея» официально сгорела восемнадцатого мая 1945 года. Ни одного материального следа от неё за восемьдесят лет не предъявлено. Если у вас есть версия, почему холст из Флакбункера так и не всплыл ни в одной трофейной описи, мне интересно её услышать.