Часы на кухне показывали без четверти семь. Вера стояла у плиты и помешивала гречку, хотя мешать было незачем. Крупа давно разварилась, превратилась в кашу, которую никто не просил. Но руки двигались сами, по привычке, выработанной за двадцать лет в этой квартире.
Из коридора донёсся знакомый звук: шаркающие шаги, потом скрип двери в ванную, потом тишина. Галина Петровна встала. Через двенадцать минут она появится на кухне, сядет на своё место у окна и скажет что-нибудь.
Вера заранее знала, что именно.
Они познакомились в апреле двухтысячи шестого. Вера тогда работала в библиотеке на Сиреневом бульваре, получала одиннадцать тысяч и жила в комнате коммуналки с соседкой Риммой, которая храпела так, что стены вибрировали. Лёша зашёл сдать книгу и простоял у стойки сорок минут, пока она оформляла возврат пятерым перед ним.
Он не торопил. Не вздыхал. Просто стоял и смотрел, как она работает.
Потом сказал:
– У вас ручка течёт.
Вера посмотрела на пальцы. Синие. Паста расползлась по указательному и среднему, как будто она рисовала на себе.
– Знаю, – ответила она. – Вторую неделю.
– Могу принести новую.
– Зачем?
– Потому что с этой вы через месяц станете синей целиком.
Она не улыбнулась. Но запомнила.
На следующий день он принёс упаковку из четырёх ручек. Положил на стойку, ничего не сказал и ушёл. А через неделю пришёл снова, взял книгу и спросил:
– Помогли?
– Одна уже закончилась.
– Быстро вы пишете.
– Я не пишу. Я рисую на полях, когда скучно.
Вот тогда он улыбнулся. И Вера поняла, что пропала.
С Галиной Петровной она встретилась через три месяца. Лёша долго оттягивал, находил причины: то мать занята, то плохо себя чувствует, то ремонт. Вера не давила. Ей казалось, что это нормальная осторожность, что он просто хочет, чтобы всё прошло хорошо.
Квартира на Таганке. Трёхкомнатная, с высокими потолками, с паркетом, который скрипел в прихожей и молчал в гостиной. Запах лаврового листа из кухни и чего-то сладкого. Может, варенье. Может, духи.
Галина Петровна открыла дверь сама. Невысокая, сто пятьдесят восемь сантиметров, крепко сбитая, с короткой стрижкой, которая делала её лицо круглым и жёстким одновременно. Тёмные глаза, почти без ресниц, смотрели так, будто оценивали стоимость.
– Это Вера, – сказал Лёша.
– Вижу.
Пауза была короткой, но Вера её запомнила. Как будто что-то взвесили и нашли лёгким.
– Проходи, – сказала Галина Петровна. Не «проходите». Не «рада познакомиться». Просто «проходи», как говорят курьеру, который принёс посылку.
За ужином она спрашивала. Где работаешь. Сколько получаешь. Есть ли квартира. Родители живы. Вера отвечала честно: читальня, одиннадцать тысяч, комната в коммуналке, мать в Калуге, отца нет с девяносто восьмого.
Галина Петровна кивала после каждого ответа. Не одобрительно. Просто фиксировала.
Когда Вера вышла в туалет, она услышала через стену:
– Лёш, ну серьёзно?
– Мам.
– Библиотекарша. Из коммуналки. Без отца. Ты хоть понимаешь, что она к тебе присосётся и не отпустит?
Вера стояла в коридоре, прижав ладонь к обоям. Обои были в мелкий цветочек, шершавые под пальцами. Она провела по ним ногтем и вернулась на кухню с улыбкой, которая стоила ей больше, чем всё, что она когда-либо делала.
Они расписались в октябре. Лёша настоял. Галина Петровна не пришла в ЗАГС.
– У меня давление, – сказала она по телефону.
Вера слышала, как на заднем фоне работает телевизор. Давление не мешало смотреть сериал.
Поселились в той самой квартире на Таганке. Лёша объяснил: мать одна, квартира большая, зачем снимать, если можно жить здесь. Логика была железной. Вера согласилась, потому что любила его, а не потому, что считала это хорошей идеей.
В первую же неделю Галина Петровна расставила правила. Не словами. Действиями.
Верины тапочки переместились из прихожей в угол за шкафом. Её чашку передвинули на нижнюю полку, куда нужно было нагибаться. Полка в ванной оказалась занята: крем, тоник, зубная щётка Галины Петровны расползлись на всё пространство.
Вера молчала. Купила маленькую корзинку, поставила свои вещи в комнате. Не конфликт. Просто решение.
Но Галина Петровна не собиралась останавливаться на тапочках.
Слово «приживалка» прозвучало впервые через два месяца после свадьбы.
Был вечер, Лёша задержался на работе. Вера готовила ужин. Она сварила борщ по рецепту из интернета, потому что свекровь неделю до этого обронила, что нормальная жена должна уметь варить борщ.
Галина Петровна попробовала. Поставила ложку.
– Свёкла не та.
– Я купила обычную, в магазине у дома.
– Обычная не подходит. Нужна сладкая, мелкая. Ты бы знала, если бы выросла в нормальной семье, а не в коммуналке.
Вера сжала губы. Промолчала.
– И вообще, – продолжила свекровь, не глядя на неё. – Ты тут живёшь на всём готовом. Квартира наша, мебель наша, даже кастрюля, в которой ты этот борщ варила, наша. Приживалка и есть.
Тишина стояла секунд десять. Вера слышала, как капает кран. Монотонно, ровно, будто считает что-то.
– Я уберу со стола, – сказала она.
И убрала.
Дальше это слово стало привычным, как звук того самого крана.
Галина Петровна произносила его не каждый день. Она чувствовала момент. Когда Вера уставала. Когда расстраивалась. Когда только начинала чувствовать себя дома.
Приживалка.
Она говорила это по телефону подругам, не понижая голоса. «Лёшка-то мой приживалку в дом привёл, представляешь? Без кола, без двора.» Вера слышала из кухни, и всякий раз что-то внутри сжималось, маленькое и твёрдое, как косточка от вишни.
Она говорила это при гостях. Родственники приезжали на Новый год, и Галина Петровна подавала салаты с такой интонацией, будто вся еда приготовлена лично ей, а Вера просто стояла рядом и мешала.
– А Верочка у нас, – говорила она, наклоняясь к тётке Зое, – больше по хозяйству. Приживётся, глядишь.
Тётка Зоя хихикала. Вера резала хлеб. Нож шёл ровно, ломоть за ломтём, и она считала их, чтобы не думать.
Семь ломтей. Хватит.
Лёша знал. Не мог не знать.
Иногда он говорил:
– Мам, перестань.
– А что я такого сказала?
– Ты знаешь что.
– Я правду сказала. Если правда обидная, это не мои проблемы.
Он замолкал. Всякий раз, Вера видела, как он сжимает челюсть, как у него напрягается жилка на виске, тонкая, похожая на трещину в стекле. Но он никогда не доводил до конца. Никогда не вставал и не уходил. Никогда не сказал: «Мама, либо ты прекращаешь, либо мы съезжаем».
Вера его не винила. Или винила, но тихо, про себя, в те минуты, когда мыла посуду после очередного ужина и вода была слишком горячей, а она не убавляла.
Однажды ночью он спросил:
– Тебе тяжело?
Она лежала на спине, смотрела в потолок. Потолок был белый, с трещиной в углу, похожей на речку на карте.
– Нет.
– Врёшь.
– Вру.
Он повернулся к ней, положил руку на живот. Рука была тёплой. И этого хватало. Ненадолго, но хватало.
В двухтысяч одиннадцатом родилась Полина. Маленькая, три двести, с красным сморщенным лицом и голосом, от которого звенели стёкла.
Вера думала, что ребёнок что-то изменит. Что Галина Петровна увидит внучку и смягчится. Так бывает в историях, которые рассказывают на кухнях: старуха злая, пока не появляется младенец, и тогда всё как рукой снимает.
Не сняло.
Галина Петровна взяла Полину на руки один раз, в первый день. Подержала минуту, вернула.
– Худенькая, – сказала она. – В мать.
Это прозвучало не как наблюдение. Как приговор.
Потом она помогала по-своему. Покупала вещи для Полины сама, не спрашивая Веру. Приносила ползунки не того размера, бутылочки не той фирмы, одеяла, которые кололись. Когда Вера пыталась сказать, что у дочки аллергия на шерсть, свекровь качала головой:
– Раньше все дети в шерсти росли и ничего. Это вы сейчас понавыдумывали.
Вера убирала шерстяные одеяла в шкаф и доставала своё, байковое, купленное на собственные деньги.
А деньги у неё появились.
В двухтысяч двенадцатом Вера уволилась из библиотеки. Не потому что Лёша попросил. Потому что нашла другое.
Она начала вести бухгалтерию удалённо. Подруга Рита, с которой они когда-то жили в коммуналке, открыла маленькую фирму по пошиву штор. Ей нужен был человек, который умеет считать и не путает дебет с кредитом. Вера умела.
Сначала это была одна фирма. Потом две. Потом пять.
Она работала по ночам, когда Полина спала, а Галина Петровна смотрела телевизор. Ноутбук стоял на тумбочке у кровати, и Вера сидела, подтянув колени к груди, экран освещал лицо, а в наушниках играло что-то тихое, чтобы не заснуть.
Лёша знал. Иногда приносил чай в час ночи. Ставил рядом и уходил. Не спрашивал сколько и зачем. Доверял.
Галина Петровна не знала. Или не интересовалась. Для неё Вера по-прежнему была приживалкой, которая сидит дома и ничего не делает.
– Хоть бы на работу устроилась, – говорила она Лёше. – Стыдно же. Здоровая баба, а живёт на твою зарплату.
Лёша открывал рот, чтобы сказать. Вера качала головой: не надо.
Ей не нужно было доказывать.
Годы шли, как вода в том кране: монотонно, с ровными промежутками. Полина росла. Научилась ходить, потом читать, потом спорить. В пять лет она спросила бабушку:
– А почему ты маму называешь приживалкой?
Галина Петровна замерла с тарелкой в руках. Вера стояла в дверях и видела, как побелели костяшки пальцев на фаянсе.
– Кто тебе это сказал?
– Никто. Я слышала. Ты тёте Зое говорила.
– Это взрослое слово. Тебе рано.
– А что оно обозначает?
Галина Петровна поставила тарелку. Очень аккуратно, как будто та была хрустальной.
– Это обозначает: человек, который живёт в чужом доме.
Полина подумала. Серьёзно, с морщинкой между бровей, как у отца.
– Но мама живёт в нашем доме. Она же тут живёт. С нами.
Галина Петровна не ответила. Вышла из кухни, и весь вечер из её комнаты не доносилось ни звука. Даже телевизор молчал.
Но на следующее утро всё было как прежде. Как будто ничего не произошло.
Приживалка.
Вере исполнилось тридцать пять, потом тридцать восемь, потом сорок. Она вела бухгалтерию уже для двенадцати компаний. На отдельном счёте лежала сумма, о которой она не говорила никому. Даже Лёше. Не потому что не доверяла. Потому что эти деньги были чем-то другим. Не подушкой безопасности, не планом побега. Просто доказательством того, что она существует. Что она не тень, не приложение к квартире, не функция.
Она существует. И у неё есть цифры, которые это подтверждают.
Иногда по вечерам, когда все засыпали, Вера открывала банковское приложение и смотрела на баланс. Не пересчитывала. Просто смотрела, как смотрят на фотографию человека, по которому скучают.
Лёша заболел в январе двадцать четвёртого.
Сначала это выглядело как простуда. Кашель, температура, слабость. Он лежал три дня, потом встал, пошёл на работу, вернулся серый и лёг снова.
– К врачу, – сказала Вера.
– Пройдёт.
– К врачу.
Он пошёл через неделю. Сдал анализы. Позвонили через четыре дня и попросили приехать.
Вера поехала с ним. В коридоре поликлиники пахло хлоркой и чем-то сладковатым, от чего хотелось дышать ртом. Лёша сидел рядом, положив руки на колени. Руки были спокойные, только ногти чуть вдавились в ткань брюк.
Врач говорил двадцать минут. Вера запомнила не слова, а звук: ровный, профессионально-мягкий, с паузами в нужных местах. Как будто он репетировал этот разговор. Может, и репетировал.
Диагноз был из тех, после которых в коридоре становится очень тихо.
Девять месяцев. Лёша прожил ещё девять месяцев.
Вера не будет вспоминать их по порядку. Они слились в одну длинную полосу, состоящую из запахов лекарств, из звука капельницы, из того, как Полина стала ходить по квартире на цыпочках, хотя никто её не просил.
Галина Петровна изменилась в эти месяцы. Не к Вере. К сыну. Она стала варить ему бульон каждый день, и он был идеальный: прозрачный, с золотистыми кружочками жира, с запахом, от которого хотелось верить, что всё ещё можно исправить.
Вера носила бульон в комнату. Галина Петровна не заходила.
– Передай ему, – говорила она, стоя у плиты. Спина прямая, фартук завязан двойным узлом.
– Хорошо.
– И скажи, что я сварю ещё.
Свекровь не плакала. Ни разу за девять месяцев. Но Вера однажды заметила, что мыло у кухонной раковины мокрое в три часа ночи. И вода в раковине ещё не стекла.
Она промолчала. Некоторые вещи не требуют слов.
Лёша умер в октябре. Тихо, утром, пока за окном моросило и Полина собиралась в школу.
Вера сидела рядом с ним и держала за руку, которая ещё была тёплой, а потом перестала. Точный момент она не уловила. Просто в какой-то миг поняла, что рука стала другой. Не холодной ещё. Просто другой.
Она вышла из комнаты. На кухне Галина Петровна наливала бульон в тарелку.
– Не надо, – сказала Вера.
Свекровь подняла голову. Кастрюля чуть качнулась в руке, бульон плеснул на стол. Золотистое пятно расползлось по клеёнке.
Галина Петровна села. Медленно, как будто кто-то нажал кнопку и выключил в ней всё, что держало вертикально.
Они сидели на кухне молча. Бульон остывал. Часы тикали. За стеной Полина уронила что-то в прихожей и сказала «ой».
Вера встала первой.
– Я позвоню куда нужно.
После похорон прошло три недели. Квартира стала тише, чем когда-либо. Раньше её заполнял звук телевизора из комнаты свекрови, шаги Лёши по паркету, его привычка напевать что-то непонятное в ванной. Теперь осталось только тиканье часов и шарканье Галины Петровны по коридору.
Она почти перестала разговаривать. Не с Верой конкретно, а вообще. С миром. Она вставала, шла на кухню, делала себе чай, возвращалась в комнату. Иногда включала телевизор, но звук был такой тихий, что из-за двери казалось, будто там просто мерцает свет.
Вера продолжала работать. Вечерами помогала Полине с уроками. По утрам готовила завтрак на троих, хотя третья порция часто оставалась нетронутой.
Однажды Галина Петровна вышла на кухню, когда Вера жарила блины. Постояла в дверях. Потом сказала:
– Ты ещё здесь.
Не вопрос. Констатация.
– Я здесь, – ответила Вера, не оборачиваясь. Тесто шипело на сковороде, и этот звук заполнял паузу, которой в нормальном разговоре не должно было быть.
– А зачем?
Вера перевернула блин. Край получился неровным, с подгоревшим хвостиком.
– Потому что это мой дом.
Галина Петровна хмыкнула. Но как-то иначе, чем раньше. Без яда. Скорее по привычке, как кашляют после болезни, когда кашлять уже не нужно.
Звонок от нотариуса раздался в конце ноября.
Вера сняла трубку на кухне. Голос в трубке был деловой, чуть гнусавый, с интонацией человека, который произносит одни и те же слова по двадцать раз в день.
– Вера Сергеевна? Вас и Галину Петровну Рымареву приглашаю на оглашение завещания Алексея Борисовича.
– Завещания?
– Да. Алексей Борисович оформил его в августе двадцать третьего года. Нотариально заверенное. Жду вас в четверг, к одиннадцати.
Вера положила трубку. Руки были сухими, но ей казалось, что они мокрые. Она вытерла их о фартук дважды.
Лёша оформил завещание в августе. За два месяца до смерти. Он знал. Он уже тогда знал, что времени мало, и пошёл к нотариусу, и никому не сказал.
Она села на табуретку. Табуретка была старая, с шатающейся ножкой, Лёша всё собирался починить. Не починил.
Галине Петровне она сказала вечером.
– Нотариус звонил. У Лёши было завещание.
Свекровь подняла глаза от телевизора. На экране шёл какой-то фильм, женщина в красном платье стояла на мосту.
– Какое завещание?
– Нотариальное. Нас приглашают в четверг.
Галина Петровна нажала на пульт. Экран погас.
– Он мне ничего не говорил.
– Мне тоже.
Они смотрели друг на друга через комнату, и Вера подумала, что за двадцать лет это, может быть, первый раз, когда они оказались в одинаковом положении. Обе не знали. Обе не были готовы.
– В четверг, – повторила свекровь. – Хорошо.
Контора нотариуса находилась на первом этаже жилого дома, между ателье и аптекой. Вера приехала раньше на пятнадцать минут. Галина Петровна вошла ровно в одиннадцать, в тёмно-синем пальто, в шарфе, который Лёша подарил ей на годовщину. Сиреневый шарф. Вера помнила, как они выбирали его в магазине, как Лёша мял ткань в пальцах и говорил: «Мама любит мягкое».
Нотариус был мужчина лет пятидесяти, с залысинами и в очках, которые он то надевал, то снимал, как будто не мог определиться.
– Присаживайтесь. Я Константин Иванович. Вы обе указаны в завещании Алексея Борисовича Рымарева.
Он открыл папку. Обычная папка, тёмно-зелёная, с завязками. Бумаги внутри были белые, с печатями.
– Зачитываю.
Вера сложила руки на коленях. Ладонь легла на ладонь, и она почувствовала собственный пульс: быстрый, мелкий, как будто сердце не билось, а тряслось.
Нотариус читал ровным голосом. Лёша написал завещание от руки, и нотариус зачитывал его слова, произнося их как свои, хотя это были Лёшины. Вера слышала в этих словах его голос: спокойный, чуть медленный, с привычкой делать паузу перед важным.
«Квартиру по адресу: Москва, улица Таганская, дом восемь, квартира сорок шесть, завещаю в равных долях: моей жене Вере Сергеевне Рымаревой и моей матери Галине Петровне Рымаревой. С правом пожизненного проживания обеих».
Галина Петровна сидела неподвижно. Руки в перчатках лежали на сумочке.
«Банковский вклад на счёте в Сбербанке, номер такой-то, завещаю полностью моей жене Вере Сергеевне Рымаревой. Она знает, зачем».
Вера закрыла глаза. «Она знает, зачем». Он написал это. Вот так, этими словами.
Нотариус продолжал:
«Прошу мою мать и мою жену позаботиться о Полине. Я знаю, что они обе её любят, хотя проявляют это по-разному».
Тишина. Нотариус перевернул страницу.
«И последнее. Мама, Вера не приживалка. Она моя семья. Она всегда была моей семьёй. Я жалею, что не говорил тебе это чаще. Прости, что не хватило смелости».
Константин Иванович снял очки. Положил их на стол и посмотрел на обеих женщин.
Вера не двигалась. Пальцы впились в колени, и она чувствовала каждый ноготь, каждую точку давления. Не потому что было больно. Потому что иначе она бы не удержалась.
Галина Петровна сидела с прямой спиной, как сидела всегда. Но подбородок дрогнул. Один раз, коротко, как будто кто-то дёрнул за невидимую нитку.
Она не заплакала. Она вообще ничего не сказала. Просто достала из сумочки платок, прижала к губам и держала так, пока нотариус собирал бумаги.
Обратно ехали в такси. Молча.
Москва за окном была серой, ноябрьской, с мокрыми крышами и рекламой, которая обещала скидки на что-то ненужное. Вера смотрела на дорогу и думала о том, что Лёша пошёл к нотариусу в августе. Было лето. Он ещё ходил сам, ещё спускался в магазин за хлебом, ещё шутил, что от бульона его скоро затошнит.
И он сел и написал эти слова. «Вера не приживалка. Она моя семья.»
Двадцать лет он молчал. Нет, не молчал. Он говорил «мам, перестань» тихим голосом, от которого ничего не менялось. И всякий раз отступал, потому что любил мать и не мог выбрать между ней и женой.
А потом выбрал. Когда выбирать было уже почти некогда.
Такси остановилось у дома. Галина Петровна открыла дверь, вышла и пошла к подъезду. Вера расплатилась и догнала её у лифта.
Лифт был маленький, на двоих. Они стояли рядом, почти касаясь плечами. Зеркало на стене было мутным, и отражения были нечёткими: две женщины в тёмном, одна старше, другая моложе, обе с одинаковым выражением лица.
Галина Петровна смотрела на кнопки. Потом сказала:
– Он правда так написал?
– Да.
– Что не приживалка?
– Да.
Лифт дёрнулся и поехал.
– Я знала, – сказала свекровь тихо. – Я всегда знала, что ты не приживалка.
Вера повернула голову.
– Знала и всё равно говорила?
Галина Петровна не ответила. Двери открылись. Она вышла первой, достала ключи и долго не могла попасть в замок. Руки дрожали. Мелко, еле видно, но Вера видела.
Она не помогла. Не потому что не хотела. Потому что это была не та ситуация, где можно помочь.
Вечером Вера сидела на кухне. Полина делала уроки у себя. Галина Петровна не выходила из комнаты.
На столе стояла кружка с остывшим чаем. Белая, с отбитой ручкой. Лёшина. Вера не стала убирать её после его смерти. Она просто стояла на столе, и каждый её обходил, и никто не говорил вслух, почему.
Вера обхватила кружку ладонями. Фаянс был холодным.
Из комнаты свекрови донеслись шаги. Потом дверь открылась. Потом шарканье по коридору. Галина Петровна появилась в дверях кухни. Без халата, в ночной рубашке, с распущенными волосами. Вера впервые видела её с распущенными волосами. Они были тонкие, седые, до плеч.
– Чай есть? – спросила свекровь.
– Чайник тёплый.
Галина Петровна налила себе в стакан. Не в чашку. В стакан с подстаканником, старым, ещё советским, с рисунком кремлёвской башни. Она садилась за стол, и стул скрипнул, как обычно.
Они сидели рядом друг друга. Кухонная лампа горела ровно, без мигания. За окном где-то далеко гудел трамвай.
– Двадцать лет, – сказала Галина Петровна.
Вера ждала.
– Двадцать лет ты тут. И я двадцать лет.
Она отпила чай. Поморщилась, то ли от температуры, то ли от чего-то внутреннего.
– Он был прав. Лёша.
Вера не ответила. Не кивнула. Просто сидела и слушала.
– Я думала, – продолжила свекровь, – что если я скажу это хватает много раз, ты уйдёшь. И он вернётся ко мне. Не к тебе, а ко мне. Как было до тебя.
Она замолчала. Палец водил по краю стакана, по ободку, по царапине на стекле.
– Не получилось.
– Нет.
– А теперь его нет. И ты тут. И я тут. И что мы обе остались без него, но друг с другом.
Вера чувствовала, как горло сжалось. Она взяла кружку Лёши, поднесла к губам. Фаянс был холодным и гладким, с маленьким сколом на ободке, который она знала на ощупь.
– Я не уйду, – сказала она.
Галина Петровна кивнула. Медленно. Один раз.
– Я знаю.
Прошла неделя. Потом ещё одна.
Галина Петровна не извинилась. Вера не ждала.
Но кое-что изменилось.
Верины тапочки стояли в прихожей. Не за шкафом. В прихожей, рядом со свекровиными. Вера заметила это утром, когда вышла из комнаты, и остановилась в коридоре на несколько секунд, глядя на них.
Две пары тапочек. Рядом.
Она не стала говорить об этом. Просто обула и пошла на кухню.
На полке в ванной появилось место. Свекровь убрала свой тоник и крем в шкафчик, освободив половину. Вера поставила туда свою зубную щётку и расчёску.
А ещё через три дня Галина Петровна сварила борщ. И позвала:
– Вера. Садись.
Вера вошла на кухню. На столе стояли две тарелки. Борщ был густой, тёмно-красный, с белым кружком сметаны посередине.
– Свёкла сладкая, – сказала свекровь. – Мелкая. На рынке нашла.
Вера села. Взяла ложку. Попробовала.
Борщ был хороший. Правда хороший.
– Спасибо, – сказала она.
Галина Петровна кивнула и села рядом. Они ели молча, и тишина была другой. Не пустой. Не тяжёлой. Просто тишиной двух людей, которые сидят за одним столом и не нуждаются в словах, чтобы объяснить, что они тут делают.
Часы на стене тикали. Без четверти семь.
Вера подумала, что за двадцать лет это первый ужин, после которого ей не нужно считать ломти хлеба.
Кружка Лёши по-прежнему стояла на столе. С отбитой ручкой, со сколом на ободке. Никто её не убрал. Но теперь рядом стояли две другие: Верина, с синей полоской, и свекровин стакан с подстаканником.
Три. На одном столе.
Вера вымыла посуду, вытерла руки полотенцем и выключила свет. В коридоре было темно, только из-под двери свекрови пробивалась тонкая полоска. Телевизор работал тихо. Какой-то фильм, женские голоса, смех.
Она прошла мимо и остановилась у двери Полины. Приоткрыла. Дочка спала, уткнувшись носом в подушку, одеяло сползло на пол. Вера подняла его, накрыла, провела рукой по волосам. Потом вышла и закрыла дверь.
В спальне было прохладно. Она легла, натянула одеяло до подбородка и посмотрела в потолок. Трещина в углу была на месте, похожая на речку на карте. На тумбочке лежал телефон. Она не стала открывать банковское приложение.
Сегодня не нужно было доказывать, что она существует.
Вера закрыла глаза. За стеной тихо бормотал телевизор. На кухне капал кран.
Она заснула.
Друзья, ставьте лайки и подписывайтесь на мой канал- впереди много интересного!
Читайте также: