Ранее в третьей части
Иван живёт в Новгороде, потеряв память. Он пишет на бересте странные даты и слова «А Иван — живъ». По приказу воеводы его хватают и бросают в поруб. Князь Александр освобождает его, а в княжеской гриднице Иван видит смартфон — и память возвращается. Он вспоминает, кто он и откуда. Рядом с ним человек из будущего — Егор.
В гриднице высокой
Князь Александр сидел за широким столом и слушал. Он не перебивал. Потом встал и крикнул парнишку, прислуживавшего князю.
— Неси-ка нам браги побольше и что-нибудь поесть. Ночь долгая.
— Так, говорите, стоит Русь? И Вера наша стоит? Лепо!
Он прищурился и посмотрел на незнакомый предмет.
— А это что?
Егор молча сдвинул в кучу кубки, грамоты, освободив большую часть стола. Затем, покопавшись в настройках, вывел на княжий стол голографическое изображение. Иван узнал отрывок из фильма «Александр Невский». В последнее время стало модным переводить старые фильмы в новомодные голографические, хотя Иван предпочитал старые, двухмерные версии.
Задав в настройках древнерусский перевод, Егор включил отрывок. По столу забегали русские и немецкие воины, появилась крупным планом фигура князя. Битва на Чудском озере разгоралась. Князь заворожённо смотрел на фигурки.
Когда фильм закончился, князь поднял взор на Егора.
— Что это?
— Это… фильм.
— Это представление такое, — перебил Иван. — Как на ярмарке, когда скоморохи показывают.
— Скоморохи? А это кто? На меня похож, но не я…
— Это артист, Николай Черкасов. Мы же не знали, какой ты, княже, лицом. До сего времени не знали.
— Помнят, значит? И Русь стоит, и Вера устояла?
— Да, княже. А ещё тебя как святого почитают.
Князь засмеялся. Плечи его вздрогнули, брови изогнулись дугой.
— Да какой я святой. За что же… святым?
— За то, что Веру не предал, Русь сохранил. За то, что не поклонился немцам. За то, что в трудное время нашёл слова нужные и поехал к татарам договариваться.
— К татарам? Так всё-таки поехал. А я всё думаю: может, зря я немцев не послушал? Ведь как Русь спасти?
Князь замолчал и заходил по гриднице. Долго шагал, о чём-то размышляя. Потом остановился и сказал:
— Не мог я по-другому. Нельзя Руси веру менять на латинянскую. Потеряем веру — потеряем себя.
За окном засерело небо. Залаяли собаки.
— Так что нужно вам? Зачем вы здесь?
Егор и Иван переглянулись. Егор шагнул вперёд.
— Нам нужна твоя помощь, княже.
— Какая?
— Янтарь. Солнечный камень. Примерно полмешка. Без него наша машина не откроет обратный путь.
— Янтаря у меня нет столько. В Новгороде — по мелочи, на украшения, — князь усмехнулся. — Камень, говоришь, солнечный? Ясное дело. Люди верят, что в нём свет застыл.
— У пруссов его много, — сказал Егор. — В Самбии, на берегу моря. После штормов его выбрасывает волнами, и пруссы торгуют им с купцами.
— Сейчас зима, — задумчиво сказал Александр. — Но в Тувангсте, слышал, осели купцы. И свои, и немецкие. Там можно найти и янтарь, и толмача.
Он помолчал, глядя на Ивана.
— Без моего слова пруссы вас не поймут. А то и убьют. Сами не суйтесь.
Князь подошёл к сундуку в углу, достал свёрнутый в трубку пергаментный свиток, запечатанный воском, и отдельно — тяжёлую свинцовую печать на кожаном ремешке.
— Так и быть. Дам вам грамоту на торговлю. А печать привесите сами, когда напишете, что вам нужно. — Он протянул пергамент и печать Егору. — Дам толмача, двух воинов в охрану и проводника, который знает путь на запад.
Егор бережно принял свиток и печать.
— Но одно условие, — князь поднял палец. — Вы должны молчать обо всём, что видели и слышали. Ни пруссам, ни купцам, ни своим воинам — ни слова про будущее. Нельзя нарушать нить истории. Иван, ты понял?
— Понял, княже, — тихо сказал Иван.
Князь встал, подошёл к окну.
— Вы говорите, Русь выстоит, — сказал он не оборачиваясь. — Станет великой. А я… меня назовут святым.
— Да, — подтвердил Иван.
— Не хочу знать подробностей. — Александр резко повернулся. — Скажешь, умру я скоро — выйду на бой и буду оглядываться. Скажешь, долго проживу — обленюсь. Мне хватит и того, что Русь будет жить.
Он вернулся к столу, положил ладонь на столешницу.
— А теперь последнее. Ты, Иван, уйдёшь с ними или останешься?
Иван молчал так долго, что Егор начал переминаться с ноги на ногу.
— Не знаю, — сказал Иван наконец. — Ещё не решил.
— Завтра выступаете, — сказал князь. — А сейчас — спать. Утро вечера мудренее.
Он махнул рукой, отпуская их, и снова отвернулся к окну. Свеча догорела, и в гриднице стало темно — только седой свет месяца пробивался сквозь слюду, падая на княжеские доспехи у стены.
Они вышли на крыльцо. Утро только зачиналось — небо на востоке тронулось розовым, снег под ногами заскрипел крепким морозцем.
И тут из-за угла выскочила Голуба. Растрёпанная, в одном исподнем платье, накинутом наспех, босиком. Бросилась князю в ноги, обхватила его сапоги.
— Княже! Родненький! Не казни Ивана! Не повинен он ни в чём! Я за него поручусь! Я душу за него отдам!
Князь отступил на шаг, опешив от такой встречи. Потом нахмурился, склонился, поднял её за плечи.
— Встань, девонька. Не казнят твоего Ивана. Ступай домой и собирай его в дорогу.
Князь покачал головой:
— Дядя твой, воевода, перегнул палку. Жених тот ему был свой человек, вот он и взбеленился.
Голуба потупилась, покраснела.
— Я того жениха не выбирала, княже. Сами сосватали, а мне слова не дали.
— Знаю, — сказал князь. — Ступай, собирай его в дорогу.
Князь обернулся к стоявшему в дверях отроку. — Дайте ей мою повозку и припасов на неделю. И шубу дайте, замёрзла ведь.
Отрок кивнул и побежал исполнять.
Егор и Иван подхватили Голубу под руки и повели к воротам, где уже запрягали княжескую повозку.
Князь проводил их взглядом. Дождался, когда отъехали, и повернулся к воеводе, который всё это время стоял в тени крыльца, потупив взгляд.
— Молодец, воевода, — сказал князь Александр негромко. — Хотя и перегнул палку. Воевода вздрогнул, поднял глаза. — И про племянницу забудь. Сама выбрала — не твоё дело. Поставь соглядатаев следить за этими двумя. Головой отвечаешь за них. Чтобы волос с их головы не упал, — князь повысил голос. — Понял?
— Понял, княже, — поклонился воевода.
— Ступай.
Воевода исчез в утренних сумерках. Князь постоял ещё немного, глядя на закрывающиеся ворота, потом вздохнул и вернулся в гридницу.
Сборы
Княжеская повозка, подкидывая на ухабах, вывезла их к окраине Новгорода. Егор правил сам — отроков князь дал, но Громов отмахнулся: «Справлюсь». Иван сидел рядом, придерживая Голубу, которая всё ещё не верила своему счастью и то и дело прижималась к нему плечом.
— Не казнят, — повторяла она шёпотом. — Не казнят.
— Не казнят, — отвечал Иван.
Домой ввалились под утро. Голуба сразу кинулась к печи — растапливать, греть избу. Иван и Егор молча скинули верхнюю одежду, сели на лавки, глядя друг на друга.
— Завтра в путь, — сказал Громов. — Далеко идти.
— Знаю.
Голуба хлопотала у печи, не вмешиваясь. Только иногда поглядывала на них — настороженно, будто чувствовала, что говорят они не всё.
Позже, когда Голуба вышла на двор за дровами, Егор придвинулся к Ивану, понизил голос:
— Ты это… имей в виду.
— Что?
— Наши просчитали. Нельзя никого брать из прошлого в наше время.
— Почему? — Иван нахмурился.
— Дело не в переброске. Организм не сдюжит. Вирусы, радиация, химия. За восемьсот лет люди к такому не приспособились. Даже наши врачи не спасут.
Иван замолчал. Посмотрел на дверь, за которой скрипел снег под Голубиными ногами.
— Значит, не возьмём, — сказал он глухо.
— Не возьмём, — подтвердил Егор. — Не для того её жизнь ломать.
Больше они к этому не возвращались.
К вечеру собрали мешки — нехитрый скарб: сухари, солонина, тёплые портянки, запасной полушубок. Голуба хлопотала молча, время от времени бросая взгляды на Ивана.
Потом они остались одни. Егор вышел на двор — проверить повозку и лошадей, которых князь дал.
Голуба подошла к Ивану, положила голову ему на плечо.
— Иван, — спросила тихо. — Ты меня бросишь?
Иван молчал долго. Смотрел на свои руки, на сложенные в мешок вещи, на тёмное окно, за которым начиналась зимняя ночь.
Потом обнял её — крепко, так, что она охнула. Прижал к себе и замер.
— Не брошу, — сказал он в макушку. — Обещаю.
Но Голуба почуяла в голосе то, что не высказать словами. Заплакала тихо, уткнувшись ему в грудь, и они так и стояли посреди избы — двое, склеенных страхом и надеждой.
Егор, вернувшись, кашлянул в дверях, но не вошёл. Постоял, постоял, вздохнул и отошёл к повозке — дожидаться утра.
Продолжение следует