Варя начинает читать «Войну и мир» и почти каждый вечер обсуждает прочитанное с Андреем. Их встречи становятся всё длиннее, а разговоры — откровеннее. Однажды, провожая Андрея до калитки, Варя впервые понимает, что не хочет, чтобы он уходил. Дед, видя это, лишь усмехается: «Зимой тебя сюда не затянешь, а летом — сама не уедешь». Варя пишет отцу письмо с просьбой разрешить ей остаться на пасеке до октября.
Чтение «Войны и мира» стало для Вари не просто занятием, а чем-то вроде тайного свидания. Она открывала том каждый вечер, когда дед ложился спать, и погружалась в густую, медленную прозу, где люди жили, любили, страдали и искали смысл там, где его, казалось, никогда не было. Но странное дело: эти далёкие, выдуманные люди казались ей теперь ближе, чем многие знакомые в городе. А княжна Марья, с её робкой улыбкой и жертвенной любовью, — почти родной сестрой.
Андрей приходил через день — то с новыми книгами, то с домашними пирогами от матери («передала вам с дедом, говорит, спасибо за мёд»), то просто так, прогуляться. Они выходили на лесную тропу, уходили вглубь, к старой мельнице, и говорили. Обо всём — о Боге, о жизни, о том, зачем человеку человек.
— Вы верите в любовь с первого взгляда? — спросила однажды Варя. Спросила и сама испугалась: слишком прямо, слишком откровенно.
Андрей не ответил сразу. Шёл рядом, смотрел под ноги, потом поднял глаза.
— Я верю в то, что иногда встречаешь человека — и в нём тебе всё понятно. Без слов. Без объяснений. Это не обязательно любовь. Это — родство. Когда две души — из одного теста.
— А у нас — из одного? — спросила она тихо.
Он остановился. Взял её руку — легко, как берут хрупкую вещь, — и сказал:
— Думаю, да. Я ещё никогда ни с кем так не молчал. С вами — могу. И мне не скучно.
Она не отдёрнула руку. Стояла, чувствуя, как его пальцы — шершавые, учительские, с нажимами от пера — касаются её ладони, и думала: «Вот оно. То, о чём я читала в книгах. Оказывается, оно не выдуманное. Оно — наяву».
Дед, застав их однажды в саду — сидят на скамье, плечо к плечу, и книгу читают вслух по очереди, — ничего не сказал. Только крякнул и ушёл в пасеку. А вечером, когда Андрей попрощался и ушёл, Илья Семёнович сел напротив Вари и долго молчал, выколачивая трубку.
— Что, дед? — спросила Варя, чувствуя, как щёки её горят.
— Ничего, — ответил он. — Я гляжу, у вас там роман закручивается. Серьёзно, али так, баловство?
— А вы как думаете? — Варя опустила глаза.
— Я думать не умею, — усмехнулся он. — Я вижу. Ты на него смотришь — как на икону. А он на тебя — как на чудо. Это серьёзно.
— И что мне делать? — растерянно спросила она. — Мне в сентябре в город. Отец ждёт.
— А ты спроси у отца, — сказал дед. — Напиши ему письмо. Скажи: хочу остаться до октября. До мёда. Помогу деду медогонку крутить. А потом — видно будет.
— Он не разрешит, — вздохнула Варя. — Он у меня строгий. Скажет: «Возвращайся, иначе...»
— А ты напиши, — повторил дед. — Иначе не узнаешь. Может, он не такой уж и строгий. Может, он просто боится за тебя. Как я.
Варя подняла голову. Дед смотрел на неё светло, серьёзно, и в глазах его стояла та теплота, которую она не замечала раньше.
— Напишу, — сказала она.
— Молодец, — кивнул дед и ушёл в свою половину.
Письмо она сочиняла долго, переписывала три раза. Сидела за столом при лампе, и за окном гудели пчёлы, и пахло воском и летней ночью. Она писала:
*«Дорогой папа. Не сердись, что долго не отвечала. Здесь нет почты, и дед ездит в город раз в две недели. У нас всё хорошо. Я почти не скучаю. Пчёлы удивительные, я их раньше боялась, а теперь не боюсь. Дед меня научил. Папа, можно я останусь до октября? Я буду помогать деду качать мёд. А в город вернусь к зиме. Обещаю, что тогда всё решу — и с гимназией, и с театром. Я тебя очень люблю и прошу — не отказывай. Твоя Варя»*.
Перечитала, вздохнула, запечатала в конверт. На следующий день отдала деду — он обещал отправить с оказией.
После этого на душе сделалось легче, будто гора с плеч. Теперь она могла ждать ответа и не думать каждый день о том, что скоро уезжать.
Андрей узнал о письме и зачем-то стал серьёзнее, даже молчаливее. Он всё так же приходил, приносил книги, помогал деду чинить ульи, но в его глазах Варя замечала тревогу — будто он боялся, что отец не разрешит, и она уедет раньше срока, и тогда всё оборвётся, не успев начаться.
— Вы чего такой хмурый? — спросила она однажды, когда они сидели у реки.
— Боюсь, — честно сказал он. — Боюсь, что всё это — как сон. Проснусь — а вас нет.
— Я здесь, — сказала она. — Я никуда не денусь.
— Словами легко обещать, — ответил он. — А когда приедет ваш отец или письмо пришлёт — посмотрим, как вы запоёте.
— Вы мне не верите? — спросила она обиженно.
— Верю, — он взял её за руку. — Но боюсь. Это разное.
Она не стала спорить. Сидела рядом, смотрела на реку, на уток, которые перелетали с берега на берег, и думала о том, что страх — это не то, чего надо стыдиться. Страх — это доказательство того, что что-то для тебя по-настоящему дорого.
Через неделю пришёл ответ. Дед привёз письмо из города — конверт плотный, с маркой, на котором её почерк отца — аккуратный, ровный, почти казённый. Варя взяла, вскрыла дрожащими руками.
*«Варя, — писал отец. — Оставайся до октября. Только смотри, не объешь там дедова мёда, а то к зиме зубов не будет. Шучу. Если тебе там хорошо — живи. Я сам приеду в сентябре, гостить. Передавай привет Илье Семёновичу. Не скучай. Твой отец»*.
Она перечитала дважды, потом трижды. Засмеялась — сначала тихо, потом громче, и слёзы потекли по щекам, но не горькие, а светлые, как роса.
— Ну? — спросил дед, глядя из-за печки.
— Разрешил! — крикнула Варя. — Он разрешил!
— А то я не знал, — усмехнулся дед. — Я твоего отца знаю. Он строгий, но справедливый. И он тебя любит. Просто не умеет показывать.
В тот же вечер пришёл Андрей. Варя выбежала к нему навстречу, держа письмо в руке.
— Читайте! — крикнула она. — Он разрешил! Я остаюсь до октября!
Андрей прочитал, медленно, перечитал ещё раз и вдруг, неожиданно для себя, для неё, для всей пасеки, поднял её на руки и закружил.
— Тише, тише! — закричала Варя, смеясь. — Ульи уроните!
— Ульи — ладно, — ответил он, опуская её на траву. — Главное — вы остаётесь.
Дед, стоявший у крыльца, покачал головой и ушёл в избу, скрывая улыбку. А они стояли посреди пасеки, запыхавшиеся, счастливые, и пчёлы вились вокруг, не трогали, только гудели ровно, как орган в церкви.
— Андрей, — сказала Варя, когда дыхание выровнялось. — А вы... вы хотите, чтобы я осталась?
— Хочу, — ответил он. — Очень хочу. Я без вас уже не знаю, что делать с вечерами. И с книгами. И с собой.
— И я без вас, — прошептала она. — Тоже не знаю.
Он взял её за руку, и они пошли в сад, туда, где цвели запоздалые яблони, и воздух был белым от лепестков, и казалось, что вся эта красота — только для них, только сейчас, только на это короткое, но бесконечное лето.
Вечером, когда солнце село и на пасеку опустилась прохлада, они сидели на крыльце, пили чай с мятой и мёдом. Дед ушёл рано, сославшись на усталость, но Варя знала — он оставил их вдвоём нарочно.
— Андрей, — спросила она, — а вы когда-нибудь были влюблены? По-настоящему?
Он помолчал, потом ответил:
— Думал, что был. В гимназии, в девушку одну — Катю. Красивую, умную. А потом она уехала в город, вышла замуж за инженера. Я писал ей письма, она не отвечала. Год переживал, потом прошло.
— А сейчас? — спросила Варя.
— А сейчас, — он глянул на неё, — сейчас я понял, что то была не любовь. То было одиночество. А любовь — это когда другого человека не пугаешься, не стесняешься, не играешь. Просто дышишь рядом и радуешься. Как я с вами.
Варя хотела что-то ответить, но слова не шли. Она только положила голову ему на плечо и закрыла глаза. Они сидели так долго, пока последние звёзды не погасли на небе и не начался рассвет — бледный, розовый, похожий на обещание.
— Мне пора, — сказал Андрей, поднимаясь. — Завтра уроки.
— Завтра вы придёте? — спросила она.
— Приду, — ответил он. — Куда же я денусь.
Он пошёл к калитке, она провожала его. Уже в сумерках, уже почти не видя лица, она вдруг сказала:
— Андрей, я вас люблю.
Он замер. Повернулся. Подошёл, взял её лицо в ладони и поцеловал — легко, несмело, как целуют икону.
— И я вас, — прошептал он. — С первого дня, как увидел у калитки.
Он ушёл. А Варя стояла, прижав руки к груди, и чувствовала, как сердце колотится, как звенит в ушах, как пахнет ночной лес, мёд и счастье, такое огромное, что не помещается в груди, выплёскивается наружу слезами и смехом.
— Господи, — прошептала она. — Спасибо.
И пошла в избу, на ходу утирая слёзы. Дед, конечно, не спал — слышал всё через приоткрытое окно. Но ничего не сказал. Только улыбнулся в подушку и подумал: «Ну вот и сбылось. Как я и гадал. Дай Бог им счастья. А остальное — приложится».
За окном начинался новый день — такой же, как вчера, и такой же другой. Потому что вчера она ещё не сказала этих слов. А сегодня сказала. И мир вокруг не рухнул — напротив, заискрился, засветился, запел тысячью пчелиных голосов, которых она раньше не слышала. Вернее, слышала, но не понимала. А теперь — понимала. Всё. Каждое жужжание, каждый вздох леса, каждый лучик солнца, упавший на крыльцо.
Она легла и заснула — с улыбкой, которую не могла стереть до самого утра. А когда проснулась, первое, что подумала: «Он придёт. Сегодня. И я его увижу». И это было самым главным событием дня, важнее всех театров, всех книг, всех городов на свете.
Кому понравилось ставьте лайки, а поделиться впечатлениями можно в комментариях
Рекомендую еще рассказ, к прочтению :