О роковом выстреле Дантеса, прогремевшим над Чёрной речкой, знают все или почти все. А вот история, которая случилась в том же месте спустя 72 года, известна куда меньшему кругу почитателей литературы.
Сейчас мы это исправим.
Итак, началось всё 120 лет назад в далёком и таком родном русскому сердцу Париже. Там под сводами древней Сорбонны проказник Амур поразил в самое сердечко молодого поэта и, как обычно, не озаботился вторым прицельным выстрелом, так, слегка оцарапал не менее юную девушку.
Дальше — страсть, бурный роман, предложение руки, сердца и прочих запчастей, отказ и вялотекущее остывание.
Мы, конечно, говорим про Николая Гумилёва и Елизавету Дмитриеву, которая, к слову, уже была вполне себе помолвлена с человеком, далёким от литературы. Впрочем, это не помешало ей спустя три года наведаться в Коктебель к Максимилиану Волошину и закрутить уже с ним.
В этот раз божок любви расщедрился на взаимность, и от романа появилось своеобразное дитя — Черубина де Габриак. Говоря проще, Максимилиан и Елизавета решили развлечь Петербург изящной мистификацией.
Почти девять месяцев эти Базилио и Алиса водили за нос редакцию «Аполлона» и умудрились заочно влюбить в прекрасную незнакомку половину литературного Петербурга.
В том числе и Гумилёва.
А потом обман вскрылся. Уже чуть менее юный Гумилёв вспыхнул новой страстью, но получил второй и потому более обидный отказ. Ну а как? Тут и Волошин уже, и жениха, опять же, никто не отменял.
Что было дальше — версия Лёхи Щербакова… Шутка.
Дальше был, понятно, скандал, но есть разные точки зрения на него. Одни утверждают, что Гумилёв прилюдно высказал обидное: «Вы были моей любовницей, на таких не женятся». Другие — что ничего такого поэт не говорил, а только свирепо вращал глазами.
Факт, что от этих слов Гумилёв не отказывался, возможно, из гордости. Короче, истина где-то рядом, в лучших традициях Фокса Молдера.
Волошин не стал выяснять, чего там прозвучало или не прозвучало. 19 ноября 1909 года он вошёл в мастерскую Мариинского театра и отвесил Гумилёву смачную пощёчину; её мокрый звук ещё катился по помещению, когда вдогонку отправилось требование сатисфакции.
И вот она, дуэль.
Ну как дуэль… что-то похожее. Началось с того, что оба соперника на мероприятие опоздали. Автомобиль Гумилёва застрял в снегу, а Волошин потерял калошу и категорически отказывался стреляться без неё. Можно понять человека: вдруг что, а он в одной калоше.
Организаторы, а в их среде затесался сам Алексей Толстой (как секундант Волошина), вытолкали авто, нашли пропажу и провели все необходимые приготовления по дуэльному кодексу.
Первым стрелял Гумилёв, и тут история опять ветвится: одни уверяют, что поэт стрелял в воздух, другие — что нарочно промазал, третьи — что промазал совершенно случайно. Факт, что Волошин не пострадал, и пришло его время жать на спусковой крючок.
И он нажал.
А выстрела нет. Гумилёв потребовал нажать ещё раз.
Нажал. Нет выстрела.
Третий раз стрелять не разрешили. Поэты с каменными лицами пожали руки, а Толстой попробовал нажать на спуск сам и таки застрелил сугроб.
Есть красивая легенда, что на прямой вопрос: «А чего же вы не стреляли?» Волошин ответил: «А я не умею».
За дуэль поэтам грозило от шести до десяти лет заключения, но отделались они лёгким испугом: Гумилёву дали семь дней домашнего ареста, а Волошину и того меньше — один денёчек. Казалось бы, финита ля трагедия, пострадавших нет.
Неправда, один, вернее, одна пострадавшая таки была.
После игр в Черубину и дуэли Елизавета Дмитриева испытала мощнейшее потрясение, вышла замуж, путешествовала. Пыталась мистифицировать общество китайским философом, но доступ к Волошину ей отрезали, и, может быть, потому успех не случился. Звезда поэзии постепенно угасла и растворилась в тумане времени.
Такая вот история.
И да, третья дуэль… не состоялась, потому что Есенин не нашёл себе оппонента.
Товарищ Макаров
