Лиссабон, 1 ноября 1755 года, 9:40 утра. В этот миг тысячи прихожан в соборах опустились на колени — день Всех Святых. Монахиня Катарина Витам, очевидец, написала потом по-английски коряво и страшно: «Всё вокруг рушилось, известь и пыль были такими густыми, что ничего не было видно». Через шесть минут города больше не существовало.
Утро, которое началось с молитвы
1 ноября — День всех святых, главный религиозный праздник в католической Португалии. Лиссабон в 1755 году — богатейший порт Европы, центр колониальной торговли с Бразилией, Африкой, Индией. Население — около 200 тысяч человек.
В то утро большинство горожан были в церквях. Свечи горели на каждом алтаре — по традиции в праздник их зажигали сотнями. Никто не ждал беды. Именно эти свечи через несколько минут подожгут руины.
Королевская семья в то утро покинула город раньше обычного: одна из принцесс попросила провести праздник за городом. Это спасло им жизнь.
9:40 — минуты, которые стёрли город
Первый толчок пришёл без предупреждения. По современным оценкам сейсмологов, магнитуда составила от 8,5 до 9,0 — один из сильнейших зафиксированных в Европе за всю историю наблюдений. Очаг находился в Атлантике, примерно в 290 километрах от Лиссабона.
Хронология того дня — жёсткая и точная:
- 9:40 — первый толчок. Мостовые раскололись, дома сложились внутрь себя.
- 9:42 — второй толчок, ещё сильнее. Рухнули башни и своды соборов. Тысячи людей погребены заживо прямо во время мессы.
- Около 10:00 — вода в гавани начала стремительно отступать. Выжившие вышли на набережную смотреть на обнажившееся дно. Это был знак цунами — но мало кто тогда это понимал.
- Около 10:20 — первая волна высотой 6 метров накрыла гавань и нижний город.
- Около 10:40 — вторая и третья волны, до 15 метров высотой в отдельных точках побережья.
Пожары от опрокинутых алтарных свечей и домашних очагов разгорелись по всему городу. Они горели пять дней.
Лиссабон был не единственной жертвой. В Марокко, ближе к эпицентру, погибло около 10 000 человек — города Агадир, Рабат, Ларош были разрушены. Сейсмические толчки ощущались от Финляндии до Северной Африки. Это была первая задокументированная геокатастрофа континентального масштаба.
Два человека этого дня: король и министр
Король Жозе I узнал о случившемся уже за городом. Землетрясение сломало его психологически — навсегда. По свидетельствам современников, после 1 ноября он больше не мог находиться в закрытых помещениях. Двор переехал в палаточный лагерь на холмах Ажуда, на окраине города. Король Жозе I прожил в тентах до конца своей жизни — ещё двадцать два года. Когда он умер, его дочь Мария I начала строить на месте лагеря дворец Ажуда — он стоит там до сих пор.
Реальная власть перешла к министру Себастьяну Жозе де Карвалью-и-Мелу — тому, кого история знает как маркиза де Помбала. Пока король сидел в палатке, Помбал действовал. Он ввёл в город армию, приказал вешать мародёров прямо на улицах. Организовал вывоз тысяч тел, чтобы не началась эпидемия. И — сделал кое-что, чего не делал до него никто в мире.
Момент перелома: как землетрясение породило науку
До 1755 года катастрофы объясняли гневом Божьим. Но Лиссабон — столица католической империи — был уничтожен именно в день Всех Святых, когда тысячи людей стояли на коленях в молитве. Это сбивало с толку даже самых набожных.
Помбал выбрал другой путь.
В январе 1756 года он разослал по всем приходам Португалии опросный лист — «Inquérito» — с 13 вопросами. Без единого упоминания Бога. Только факты: в котором часу начались толчки? Сколько времени длились? Отступала ли вода в реках и море? Сколько домов разрушено? Сколько погибших?
Пришло 646 ответов от приходских священников. Эти документы хранятся в Национальном архиве Торри-ду-Томбу и до сих пор используются геофизиками. В частности, португальский геофизик Мария Ана Баптиста использовала именно эти ответы, чтобы реконструировать маршрут цунами. Зона разлома на дне Атлантики, предположительно породившая катастрофу, сегодня носит имя «Falha do Marquês de Pombal» — разлом маркиза де Помбала.
Вот что меня поражает. Министр, вытащивший страну из хаоса, догадался: вопросы к священникам дадут точнее данных, чем любые теологические объяснения. Это был первый в истории систематический сбор сейсмологических данных. Так родилась наука о земле — из анкеты чиновника, который не верил в «гнев небес».
После: город, которого вы не узнаете
Итоговые цифры катастрофы: от 40 до 60 тысяч погибших — в Лиссабоне и его окрестностях. Нижний город разрушен почти полностью. Пожары уничтожили то, что пережило землетрясение и цунами.
Помбал восстанавливал Лиссабон по принципиально новому плану. Архитекторы разработали первую в истории сейсмостойкую застройку.
- Деревянные каркасы внутри каменных стен — «гайола помбалина», клетка Помбала.
- Широкие прямые улицы для эвакуации.
- Внутренние воздушные полости в стенах, гасящие колебание.
Новый нижний город — «Байша Помбалина» — лежит сегодня в центре Лиссабона. Вы идёте по нему, когда едете к площади Коммерции.
Европа замерла. Вольтер ответил на катастрофу стихами — «Поэма о гибели Лиссабона» вышла в 1756 году. В ней он атаковал философский оптимизм Лейбница с его тезисом, что мы живём в «лучшем из возможных миров». Жан-Жак Руссо в письме Вольтеру возразил: люди сами виноваты, что строят слишком плотно. Спор между ними прямо вёл к «Кандиду» — роману, который Вольтер напишет тремя годами позже.
Лиссабонское землетрясение убило одну идею — что страдание непременно имеет смысл. Взамен родилось другое: страдание можно предвидеть, измерить и предотвратить.
Сегодня на месте того Лиссабона — жёлтые трамваи и площадь Коммерции, где туристы фотографируются на фоне Тежу. Мало кто помнит, что под ногами — город, отстроенный поверх 40 000 мертвецов.
Но сейсмологи помнят. В Португалии прямо сейчас прокладывают новые оптоволоконные кабели от материка до Азорских островов — и встраивают в них сейсмические датчики прямо на дне Атлантики. Разлом никуда не делся.
А теперь вопрос вам. Если бы вы проснулись тем утром, 1 ноября 1755 года, и почувствовали первый толчок — вы бы побежали обратно в собор за семьёй или одни на холм? У вас было бы примерно сорок минут до первой волны. Примерно столько же, сколько у тех, кто стоял на набережной и смотрел на обнажившееся дно.