— Мам, ну ты же реально ничего не заработала за всю жизнь, тебе грех капризничать!
Ирина поставила салатник на стол и выпрямилась. Гостиная в двушке на ВИЗе, юбилей — Зинаиде Петровне семьдесят два. Алла сидела во главе стола, в кримпленовой блузке с люрексом, и доедала оливье с маминой тарелки.
— Алл, мама же не глухая, — сказала Ирина ровно.
— А что я такого сказала? Я правду говорю. Инженер, инженер, а пенсия — копейки. Сидела бы как все, в коммерции, сейчас бы машину купила. Я ж не со зла, мам, я тебя жалею.
Зинаида Петровна молча поправила воротник кофты. Кофта была старая, бордовая, с латунной брошкой в виде ландыша. Брошку Ирина помнила лет с десяти.
— Девочки, не начинайте, — тихо сказала мать. — Праздник же.
Алла фыркнула и потянулась за бутылкой полусладкого «Абрау». Налила себе, Виктору, Ирине. Матери — на палец, «тебе же давление». Витя, муж Аллы, молча взял свой бокал, поставил обратно, не пригубив, и уставился в телефон. Статус «печатает» у него горел уже минут пятнадцать, хотя писать было некому — Ирина видела, что экран не светится.
— Ир, ты салат-то нарезала как? — Алла подцепила вилкой кусок. — Картошку же кубиком надо, а не вот этими булыжниками. Мам, ну скажи ей.
— Вкусно, доченька, — сказала Зинаида Петровна Ирине.
— Конечно, вкусно, она ж старается, — Алла закатила глаза. — Ир, я не в обиду. Просто мама привыкла, чтоб как у людей.
Ирина молча села. Двадцать лет молчала — посидит и сегодня. Мать любила Аллочку, Аллочку «нашу младшенькую», и каждое слово поперёк воспринимала как «девочки опять ссорятся». А Ирина — медсестра в частной стоматологии, смены по двенадцать часов, сын-десятиклассник, ипотека на Эльмаше. Не до ссор было.
Алла встала с бокалом.
— Мамуль, я хочу тост. За тебя. За семью. У нас же семья без секретов, да? Мы всё друг про друга знаем, всё друг другу говорим. Это самое главное. Здоровья тебе, мам. И чтоб ты ещё долго-долго радовала нас. Особенно меня — я ж младшенькая, мне положено.
Зинаида Петровна улыбнулась. Тонко, одной половиной рта.
— Спасибо, Аллочка.
— Я ж тебя люблю больше всех. Витя, скажи маме.
Витя оторвался от телефона, посмотрел на тёщу.
— Зинаида Петровна, здоровья.
И снова в экран.
После тоста Алла подсела к матери на диван, поправила ей платок на плечах — мать терпеть не могла, когда её трогали за плечи, у неё там артроз, — и зашептала что-то на ухо. Мать кивала.
Ирина пошла на кухню. Витя за ней. Убрал телефон в карман, достал из другого сложенный вчетверо лист.
— Ир. Я один это вижу или ты тоже видишь?
Развернул. Договор задатка. Двести тысяч. Объект — двухкомнатная квартира, улица Викулова, тот самый дом. Продавец — Зинаида Петровна Семёнова. Покупатель — какой-то Малофеев А. В. Подпись «продавца» — крупная, размашистая, с петлёй на конце. Не материна подпись. Дата — двенадцатое мая.
— Это где она подписывала? — спросила Ирина.
— У нотариуса в марте Аллка её возила. Помнишь, мама ещё после жаловалась, что голова кружилась? Аллка говорила — давление.
— Доверенность?
— Генеральная. На распоряжение квартирой. Я случайно нашёл, в её папке с документами лежало, я полис ОСАГО искал.
Ирина сложила лист обратно. В стоматологии у неё работала юрист — Светлана, дочкина крёстная, оформляла договоры с пациентами. Ирина знала, как выглядят генеральные доверенности. И знала, что мать про это ничего не говорила. Мать вообще про адвокатов с марта молчала, как воды в рот.
— Витя, ты ей сказал?
— Аллке? — Виктор хмыкнул. — Ир, ты меня видела? Я ей с прошлого года про литые диски сказать боюсь. Она мне за них квартальную премию выписала — сто двадцать тысяч, я под них в кредит влез, потому что «у всех нормальных мужиков диски».
— У тебя однушка на Уктусе своя, добрачная?
— Своя. Купил в две тысячи восемнадцатом, до Аллки. Чего?
— Ничего. Просто помни.
Из комнаты долетел голос Аллы:
— Витя! Витя, ты где? Иди сюда, мама хочет с тобой про дачу поговорить!
— Дачи нет у мамы, — пробормотал Виктор.
— Вот именно.
Он вышел, ссутулившись.
Ирина вернулась в комнату. Села напротив сестры. Подождала, пока Алла дожуёт.
— Ал, а что ты подписывала с мамой в марте у Светланы Геннадьевны?
Алла замерла. На секунду. Потом подняла брови — высоко, искусственно.
— У какой Светланы Геннадьевны? Ир, ты о чём?
— У нотариуса. На Викулова. Мама после неделю с давлением лежала.
— А-а, это. Это про субсидию, я ж говорила. Льгота на капремонт. Мам, помнишь, мы оформляли?
Зинаида Петровна молчала. Смотрела на Аллу спокойно, чуть наклонив голову.
— Доверенность на капремонт? — спросила Ирина.
— Слушай, ты что мне допрос устраиваешь? — Алла повысила голос. — Я мамой занимаюсь, я её вожу, я ей продукты привожу, а ты раз в месяц явишься с тортом из «Магнита» за триста рублей и считаешь, что ты дочь!
— Аллочка, — тихо сказала мать.
— Что, мам? Что Аллочка? Я двадцать лет Аллочка, а толку? Да эта квартира уже год как моя по сути, я её содержу, я коммуналку плачу, я ремонт делала в кухне, а вы сидите тут и жрёте мой оливье и думаете, что вам что-то светит!
Она орала. Витя пододвинул к себе селёдку под шубой. Очень увлечённо начал ковырять.
— Алл, ты громче кричи, — сказала Ирина. — Соседи не слышат.
— И пусть слышат! Пусть все знают! Мам, скажи ей! Мы же договорились! Ты сама хотела, чтоб всё было по-человечески, чтоб без бумажек, чтоб по-семейному!
Зинаида Петровна встала. Маленькая, в бордовой кофте с ландышем. Подошла к серванту — тому самому, румынскому, восьмидесятых годов, с дверцами на ключе. Открыла нижний ящик. Достала жёлтый конверт. Старый, советский ещё, с водяными знаками.
Положила на стол.
— Это, девочки, моё завещание, — сказала она ровно. — Оформила в ноябре. У Светланы Геннадьевны, да, у той самой. Только в другой день. Квартира на ВИЗе после моей смерти — Ирине и Мише. Поровну.
Тишина.
Алла села. Не дойдя до края дивана — мимо, на подлокотник. Поправилась, съехала на сиденье.
Ирина молча достала из сумки сложенный лист. Положила рядом с конвертом. Договор задатка.
— А это, мам, твоя младшая дочь в мае подписала. От твоего имени. По генеральной доверенности.
Зинаида Петровна взяла листок. Поднесла к глазам — очки у неё были на цепочке, она надела. Прочитала. Сложила обратно. Положила сверху на конверт.
— Двести тысяч задатка, — сказала она. — Алла, ты этого Малофеева в глаза видела?
— Мам, я объясню…
— Ты этого Малофеева в глаза видела?
— Мам!
— Видела или нет.
— Видела, — буркнула Алла.
— Хорошо. Завтра отзовём доверенность. И вернёшь ему задаток. Из своих.
— Из каких своих?! У меня нет двухсот тысяч!
— Возьми кредит. Ты ж риелтор, ты умеешь.
— Мам, ну это бред какой-то…
— Не бред, Аллочка. Это арифметика. Ты мне всё детство говорила, что я нерыночная. Вот тебе рынок.
Витя положил вилку. Тихо. Аккуратно. Как будто боялся звякнуть.
— А я, — сказала Алла, — а я где жить буду? У меня прописка тут!
— Прописка тут, — кивнула мать. — Ты член семьи собственника, тебя никто не выгонит. Будешь жить со мной. Раз ты квартиру год как содержишь — продолжишь. Коммуналку с июня будешь платить полностью. У меня пенсия маленькая, ты сама знаешь, я ж нерыночная.
— Я с Витей живу!
Витя посмотрел на жену. Первый раз за вечер — прямо, не в телефон.
— Алл, — сказал он. — Я завтра подаю.
— Что подаёшь?
— На развод.
— Ты офигел?!
— Однушка моя, добрачная. Литые диски тебе оставлю.
Он встал, взял куртку с вешалки и вышел. Дверь прикрыл мягко.
Алла осталась сидеть на диване. Платок матери упал ей на колени — тот самый, который она час назад так нежно поправляла. Рот открылся и закрылся беззвучно.
— Алл, ты ешь, — сказала Зинаида Петровна. — Салат остынет.
Ирина встала, отнесла тарелки на кухню. Открыла кран. Стала мыть посуду. Из комнаты доносилось, как мать спокойно, без интонации, диктует Алле телефон Светланы Геннадьевны — отозвать доверенность завтра к десяти, не опаздывай.
Через две недели Малофеев подал в суд. Задаток требовал в двойном размере — четыреста тысяч, по статье триста восьмидесятой ГК, Ирина проверяла. Шансов у Аллы не было никаких: продавец доверенность отозвал, сделка сорвалась по вине поверенного. Алла взяла потребительский под двадцать восемь процентов и теперь платила по двадцать две в месяц на пять лет.
Витя через свою сестру — она у Ирины пломбу ставила в апреле — передал, что развод оформили без суда, детей нет, делить нечего. Однушка на Уктусе осталась за ним. Диски он Алле и правда оставил, в гараже у тёщи.
Алла переехала к матери. В свою старую комнату с обоями в мелкий ромбик. Ходила в маминых тапках и старом халате — своих вещей у неё в квартире было мало, всё на Уктусе осталось, а возвращаться за ними было стыдно. Зинаида Петровна жила как жила: утром каша, в час обед, в семь новости. На кухне Алла однажды сказала ей, моя свою чашку:
— Я думала, ты дура, мам.
— Я тоже так думала, — ответила мать. — До марта.
Ирина с Мишей теперь приезжала на ВИЗ по субботам. Привозила маме творог с рынка и таблетки от давления. Аллу не задирала, не разговаривала с ней лишнего — здоровались, садились за стол, ели. Мать сама раздавала тарелки. Аллочке — с краю.
В субботу Ирина забрала у матери жёлтый конверт. Мать сама попросила: «Положи к себе, доченька, у меня сервант старый, ключ потерять — раз плюнуть». Дома Ирина убрала конверт в сейф и повернула ключ на два оборота.
