Галина Петровна позвонила в воскресенье утром, когда Олег ещё спал после ночной смены, а Света только поставила чайник.
— Дочка, я тут подумала. Надо поговорить.
Света сразу почувствовала что-то нехорошее. Мать никогда не начинала разговор словами «я подумала». Обычно она сразу говорила, что надо делать.
— Говори, мам. Я слушаю.
— Не по телефону. Приезжай.
— Сейчас?
— Ну а когда? Вечером ты занята, завтра работа. Сейчас приезжай, чаю попьём. Я пирог испекла.
Пирог был плохим знаком. Мать пекла его только тогда, когда хотела о чём-то попросить. Яблочный, с корицей, немного подгорелый снизу. Стандартный пирог с просьбой внутри.
— Ладно, мам. Через час приеду.
Олег лежал в комнате, отвернувшись к стене. Света заглянула. Он не спал.
— Мама зовёт.
— Езжай.
— Может, вместе?
— Света. Я с ночи. Я только лёг.
Она не стала настаивать. Алёша ещё спал в своём уголке за шкафом, который они поставили поперёк комнаты, чтобы хоть как-то отделить детское место. Однушка была тесной даже для двоих, а с семилетним ребёнком она превратилась в головоломку из мебели, игрушек и сложенного на антресолях лишнего.
Света оделась тихо, написала Алёше записку на холодильник и вышла.
Мать жила в старом районе, в двушке на третьем этаже хрущёвки. Двор там был с тополями, лавочки всегда заняты пенсионерками, и пахло немного прошлым веком. Галина Петровна получила эту квартиру ещё при советской власти, прожила в ней всю жизнь, схоронила мужа и осталась одна с газовой колонкой, бабушкиным сервантом и привычкой решать всё сама.
Дверь открылась раньше, чем Света позвонила. Мать стояла на пороге в переднике, с полотенцем в руках.
— Наконец-то. Я уж думала, не приедешь.
— Мам, я быстро.
— Раздевайся. Чай готов.
На столе действительно стоял пирог. Яблочный. С корицей. Немного подгорелый.
Они сели. Мать разлила чай, отрезала по куску, и Света стала ждать. Галина Петровна не спешила. Она пила чай маленькими глотками, смотрела в окно, поправляла вилку.
— Мам, ты говорить хотела.
— Дай чаю попить.
Света взяла пирог. Он был хорошим. Как всегда.
— Значит, вот что, — начала наконец Галина Петровна и поставила чашку. — Я купила участок.
Света подняла глаза.
— Какой участок?
— Дачный. За городом, в Малиновке. Шесть соток. Земля хорошая, соседи тихие, автобус ходит. Я давно хотела.
— Когда купила?
— На прошлой неделе. Оформила всё. Документы на руках.
Света помолчала. Потом сказала осторожно:
— Поздравляю, мам. Хорошее дело.
— Это ещё не всё.
Вот оно. Пирог был не просто пирогом.
— Там надо дом строить. Небольшой. Комнатка, веранда, чтоб можно было ночевать. Олег пусть займётся.
Света поставила вилку.
— Как займётся?
— Ну как. Приедет, начнёт. Каждые выходные. Всё лето. К осени, если постараться, будет коробка.
— Мам.
— Что «мам»? Он же мужик. Мужик должен уметь строить.
— Олег токарь. Он на заводе работает.
— Руки есть. Голова есть. Научится.
— У него спина.
Галина Петровна поджала губы. Это был её способ сказать, что она слышала, но слышанное значения не имеет.
— Спина у него болит, потому что он неправильно поднимал. Надо было с умом.
— Мам, он фундамент с тобой заливал прошлым летом. Ты же помнишь? Три выходных, мешки с цементом, лопата. Он потом месяц мазью мазался.
— Ну и что? Это нормально. Мой муж всю жизнь на стройке горбатился, и ничего.
— Папа работал строителем. Это его профессия была.
— Так пусть Олег тоже приобщится. Что плохого?
Света смотрела на мать и думала, что вот так всегда. Мать говорила «пусть» так, будто речь шла о само собой разумеющемся. Пусть приедет. Пусть построит. Пусть потратит выходные. Пусть помолчит, если спина.
— Мам, это всё лето. Каждые выходные.
— Ну и что? Вы всё равно никуда не ездите.
— Мы отдыхаем. Олег работает в ночь, потом в день, график тяжёлый. Выходные это его единственный отдых.
— Вот пусть на свежем воздухе и отдыхает. С пользой.
Света взяла чашку и сделала глоток. Чай был горячий, почти кипяток, как мать всегда любила.
— А платить ты будешь?
Тишина легла на стол как скатерть.
— Что? — сказала Галина Петровна.
— Ну, платить. Строительство это работа. Если нанять бригаду.
— Нанять бригаду! — мать сказала это громко, почти как восклицание. — Родному зятю платить? Ты слышишь себя?
— Мам, это его время. Его здоровье. Это справедливо.
— Справедливо. Вот, значит, как. — Галина Петровна встала, взяла чашку и пошла к плите. — Я, значит, с Алёшей два года сидела. Каждый день. Пока ты на работу ходила. Пока он в свои смены мотался. Я сидела. Мне кто платил?
— Мам, ты с внуком сидела. Это разное.
— Да, с внуком. Со своим внуком. Я что, не имею права попросить немного помочь?
— Немного это всё лето каждые выходные.
— Ой, ну что ты считаешь. — Мать махнула рукой и снова села. — Там работы не так много. Я посмотрела в интернете. Каркасный дом, говорят, быстро строится.
Света почти засмеялась. Мать смотрела в интернете про каркасный дом.
— Мам. Каркасный дом это всё равно месяцы работы. И деньги на материалы.
— Материалы куплю я.
— Хорошо. А Олег значит бесплатно?
— Он зять! Зять должен помогать тёще!
— По какому закону?
Галина Петровна посмотрела на дочь долгим взглядом. Таким взглядом она смотрела, когда считала, что дочь говорит глупость.
— По человеческому, — сказала она наконец. — По нормальному человеческому закону.
Света доела пирог. Поставила чашку. Встала.
— Мам, я поговорю с Олегом.
— Вот и поговори. Скажи ему, что я прошу. Скажи, что старая мать одна, что участок пустой, что Алёша летом там бы отдыхал.
— Алёшей не надо.
— Почему это?
— Потому что это манипуляция, мам.
Галина Петровна снова поджала губы. Теперь надолго.
Света надела пальто в прихожей. Мать стояла в дверях кухни и смотрела.
— Ты приедешь ещё?
— Приеду, мам.
— Скажи ему. Пусть подумает.
— Скажу.
В подъезде пахло старыми лестницами и чьим-то обедом. Света шла вниз и думала, что надо бы сразу позвонить Олегу, предупредить. Но телефон она не достала. Ехала домой в маршрутке и смотрела в окно на апрельский город, где снег уже сошёл, но деревья ещё не распустились, и всё выглядело серым и немного усталым.
Олег не спал. Сидел на кухне, пил компот из пакета. Алёша возился в комнате с конструктором и что-то говорил сам себе.
— Ну что там? — спросил Олег.
— Садись. Расскажу.
Он сел. Она налила себе воды и рассказала. Всё. Про участок, про дом, про каждые выходные, про «зять должен». Олег слушал, не перебивал. Только раз потянулся к спине, привычным движением, чуть поморщился.
— Понятно, — сказал он, когда она замолчала.
— Что думаешь?
— Ничего не думаю. Я не буду.
— Она очень просит.
— Света, у меня спина. У меня смены. У меня ипотека, и мне нужны выходные, чтобы просто лечь и не двигаться. Я не буду строить дом бесплатно всё лето.
— Она скажет, что с Алёшей сидела.
— Она скажет. А я скажу, что она сидела с внуком, которого любит. Это не рабочая смена.
— Олег.
— Что Олег? Скажи ей честно: либо платит нормально, либо нанимает бригаду. Деньги у неё есть, я знаю. Пенсия хорошая, папина осталась, квартиру сдаёт соседскую на лето дачникам. Деньги есть.
— Ты откуда знаешь?
— Ты сама говорила. Год назад.
Алёша вышел с конструктором в руках.
— Мам, а деталь потерялась.
— Какая деталь?
— Вот эта должна быть, а её нет.
— Поищи под диваном.
Он ушёл обратно. Олег допил компот, встал.
— Я лягу ещё на пару часов. Потом поедем куда-нибудь с Алёшей, если хочешь.
— Хорошо.
— Света.
— Что?
— Ты ей скажи сама. Не тяни.
Она не сказала сразу. Тянула неделю. Звонила матери, разговаривала про погоду, про Алёшины оценки, про соседку тётю Зину с третьего этажа, которая опять поругалась с управляющей компанией. Про дачу не говорила. Мать тоже не говорила, ждала.
На следующей неделе позвонила сама.
— Ну что, поговорила?
— Мам, у него смены, не было времени нормально поговорить.
— Времени нет поговорить с женой?
— Он приходит в шесть утра. Он устаёт.
— Света, мне надо знать. Лето уже скоро. Если не Олег, я должна что-то другое придумывать. Нанимать кого-то. Время идёт.
— Я скажу ему сегодня.
Она сказала. Олег выслушал и снова сказал то же самое. Спокойно, без раздражения, просто как факт. Либо платят, либо нет.
— Она обидится, — сказала Света.
— Это её право.
— Она неделю молчать будет.
— Ничего страшного.
— Олег, она же мать.
— Я знаю, что она мать. Но это не значит, что я должен горбатить спину бесплатно всё лето. Я не против помочь. По-настоящему помочь. Приехать, посмотреть, что нужно. Помочь с выбором материалов. Один раз доску разгрузить. Но строить дом от начала до конца каждые выходные. Нет.
Галина Петровна позвонила в пятницу вечером. Света взяла трубку и сразу услышала по голосу, что мать уже всё знает или догадалась.
— Он отказался?
— Мам, он готов помочь.
— Помочь! Светочка, я прошу не помочь. Я прошу построить. Это разные вещи.
— Мам, у него спина. Ты помнишь, что прошлым летом было?
Прошлым летом было вот что. Галина Петровна позвонила в июне и сказала, что купила немного земли под огород у деревни, и там надо залить фундамент под хозяйственный сарайчик. Олег поехал. Потом ещё раз. Потом ещё. Три выходных подряд. Копал, мешал цемент, таскал блоки. В августе у него прихватило поясницу так, что он две недели ходил скособочившись. Мазь «Ласковый луч» стояла у них в ванной с лета, Олег тёр её в спину каждое утро перед сменой, и запах этой мази теперь у Светы был намертво связан с тем летом.
— Помню, — сказала Галина Петровна.
— Он не может снова так.
— Тогда почему не сказал мне сам? Почему через тебя?
— Мам, ты бы его услышала?
Пауза.
— Что это значит?
— То и значит. Когда Олег говорит, ты слушаешь?
— Я всегда слушаю. Я культурный человек.
— Ладно, мам.
— Нет, ты скажи. Ты намекаешь, что я не слушаю зятя?
— Я намекаю, что разговор будет проще, если вы поговорите лично. Он дома. Хочешь, приезжай.
Галина Петровна приехала в субботу утром. Без звонка. Это было её обычным способом застать людей врасплох. Олег как раз вернулся с ночной. Он открыл дверь в куртке, с тёмными кругами под глазами, пахнущий заводом и усталостью.
— Здравствуй, Олег. Поговорим?
— Здравствуйте, Галина Петровна. Проходите.
Алёша обрадовался бабушке и сразу потащил её смотреть какого-то жука в банке. Галина Петровна потратила пять минут на жука, похвалила, дала конфету, потом пришла на кухню, где Света уже поставила чайник.
Сели втроём. Олег снял куртку, но не переоделся. Сидел прямо, хотя Света видела, что он держит спину чуть напряжённо, как всегда после длинной смены.
— Значит, ты отказываешься, — сказала Галина Петровна.
Это было не вопросом.
— Галина Петровна, я не отказываюсь помогать. Я говорю об условиях.
— Об условиях! — Мать произнесла это слово как что-то неприличное. — Ты про условия с тёщей разговариваешь?
— Разговариваю. Потому что иначе не получится честно.
— Честно! Слушай, а честно это когда я с твоим сыном два года сидела? Это было честно?
— Это было хорошо. Мы благодарны.
— Благодарны! Значит, слова говорить можете, а спину поднапрячь ради старой матери нет?
— Я напрягал спину прошлым летом. Три выходных. Я потом лечился месяц.
— Так ты осторожнее работай.
Олег посмотрел на неё. Долго. Потом сказал тихо и без злобы:
— Галина Петровна, я вас уважаю. Но я не могу строить дом всё лето. Это много недель тяжёлой физической работы. У меня смены, у меня спина, у меня семья. Я предлагаю два варианта. Либо вы платите мне как нормальному строителю, рыночная цена, я найду время. Либо нанимаете бригаду. Деньги на участок у вас нашлись. На дом тоже найдутся.
Тишина.
Галина Петровна смотрела на зятя. Потом на дочь. Потом снова на зятя.
— Понятно, — сказала она.
— Это просто честный разговор.
— Зять за деньги тёще помогает. Вот, значит, как.
— Мам, — начала Света.
— Не надо. — Галина Петровна встала. — Я всё поняла. Ты, Олег, меня разочаровал. Я думала, ты другой человек.
— Я такой и есть. Просто у меня есть здоровье и время, и я ими распоряжаюсь сам.
— Нет у тебя ни здоровья, ни времени. Ты на заводе их продаёшь. За копейки.
— Мои копейки идут в том числе на ипотеку.
— Надо было не брать ипотеку в такой далёкой дыре.
— Мам! — Света сказала это резко, не по-своему.
Галина Петровна помолчала. Потом взяла сумку.
— Я пойду. Алёша, иди сюда, попрощайся с бабушкой.
Алёша выбежал, обнял. Галина Петровна поцеловала его в макушку, держала дольше обычного.
— Приходи ко мне в среду. Я кашу сварю.
— С изюмом? — спросил Алёша.
— С изюмом.
Она надела туфли, взяла сумку. В дверях обернулась. Смотрела на Свету.
— Ты могла бы сказать ему. По-другому сказать.
— Мам.
— Всё. Я ушла.
Дверь закрылась. Не хлопнула, просто закрылась, что было почти хуже хлопка. Олег сидел за столом и смотрел в чашку с чаем.
— Я правильно сказал? — спросил он.
— Правильно.
— Ты злишься?
— Нет. Устала.
Алёша вернулся к жуку.
Следующие дни мать не звонила. Потом позвонила один раз, коротко, спросила, придёт ли Алёша в среду. Про дачу не сказала. Про Олега не сказала. Говорила сухо.
Алёша пришёл в среду с кашей и с изюмом. Вернулся довольный, рассказывал, что бабушка показала ему старые фотографии, где мама маленькая в смешной шапке. Света слушала и думала о матери в пустой двушке с бабушкиным сервантом и тетрадкой, где были записаны планы на дачный дом.
Она видела эту тетрадку однажды, краем глаза, когда приезжала в марте. Синяя, в клеточку, школьная. Там были нарисованы квадратики с надписями. Комната. Веранда. Крыльцо. Грядки сбоку. Смородина вдоль забора.
Мать хотела это. По-настоящему хотела. Может, поэтому так болезненно.
Но это не меняло того, что она хотела чужими руками и чужой спиной.
Май прошёл как-то быстро. Света работала, сдавала квартальный отчёт, ругалась с программой, которая опять не хотела выгружать нужные цифры. Олег выходил в смены, возвращался, иногда привозил Алёше что-нибудь из буфета. Один раз привёз булочку с маком, Алёша был счастлив.
Мать появлялась по средам, забирала внука, кормила кашей и пирогами, возвращала сытым и в хорошем настроении. С Олегом не разговаривала совсем, с Петровной говорила кратко и по делу. Холодность была привычной и почти удобной. Хотя Света чувствовала её как сквозняк, который не выгнать.
В конце мая у них дома расцвела рассада на подоконнике. Томаты, огурцы, немного перца. Это была идея Светы, почти случайная, просто однажды она купила в магазине пакетики с семенами и посеяла. Алёша поливал каждое утро с такой серьёзностью, что смотреть было приятно.
В июне рассада вытянулась и стала тесниться в стаканчиках.
— Куда её? — спросил Олег.
— Пересадить надо.
— На дачу? — Он сказал это ровно, без иронии.
— Не смешно.
— Я не смеюсь. Может, к матери?
— У неё нет грядок. У неё только балкон с геранью.
— Тогда отдай соседке Нине Ивановне. У неё огород.
— Жалко.
— Ну тогда оставь. Пусть стоят.
Однажды в начале июня Алёша сказал за ужином:
— А баба Галя говорит, что у неё теперь дача есть.
Света и Олег переглянулись.
— Говорит? — спросила Света.
— Ну да. Она сказала, что летом будет там жить. И что там будет дом. Она сказала, у неё будет красивый дом.
— Понятно, — сказала Света.
— А мы поедем к ней на дачу?
— Посмотрим.
— А там есть огород? Мы могли бы нашу рассаду туда посадить!
— Поедим сначала, — сказал Олег.
Алёша поел, убежал. Олег убрал тарелки. Света сидела и думала про рассаду на подоконнике и про синюю тетрадку с квадратиками.
— Я могу отвезти ей рассаду, — сказала она.
— Зачем?
— Ну. Рассада всё равно пропадёт. А у неё участок. Пусть сажает.
Олег помолчал.
— Ты как хочешь. Это твоё дело.
— Ты не против?
— Я не против рассады. Я против бесплатного строительства.
— Это уже решено.
— Ну вот. Значит, рассаду можешь везти.
Света позвонила матери на следующий день.
— Мам, у меня рассада. Томаты, огурцы. Хочешь, привезу на участок?
Пауза была короткая, но она была.
— Привези, — сказала Галина Петровна.
— В субботу смогу.
— Хорошо. Я буду там с утра.
— Как доехать?
Мать объяснила. Автобус с центральной, выйти на остановке Малиновка, потом пешком минут десять, спросить у любого, там все знают.
В субботу утром Света упаковала рассаду в два пакета. Стаканчики завернула в газету, чтобы не перевернулись. Олег уехал на рыбалку с соседом Витей, первый раз за много недель. Алёша пошёл с ними, был в восторге.
Она поехала одна.
Автобус шёл долго, минут сорок. За окном сначала был город, потом окраина, потом поля и перелески, яркие в июньской зелени. Свете нравилось смотреть в окно вот так, когда нет ничего обязательного. Только дорога и рассада на коленях.
На остановке Малиновка вышла одна. Спросила у старичка с велосипедом, как пройти к новым участкам. Он показал. Шла по грунтовой дороге, которая уже слегка подсохла после майских дождей, пахло землёй и полынью, и было тихо. Только птицы и где-то далеко трактор.
Участок она нашла по материному голосу.
Голос был отчётливый, командный, знакомый с детства.
— Нет, не туда. Говорю же вам, угол вот здесь должен быть. Вот сюда передвиньте.
Света остановилась у деревянного забора, который уже стоял по периметру участка, свежего, из светлых досок. Открыла калитку.
На участке было четверо мужчин. Трое работали. Один мерил рулеткой, двое что-то разгружали с тачки, деревянные бруски. Четвёртый стоял в стороне и курил. Это были не случайные люди. Они были одеты одинаково, в одинаковых жёлтых майках с надписью, которую Света сразу не разобрала.
Галина Петровна сидела в стороне от всего этого. В плетёном кресле. Кресло было белым, плетёным, явно привезённым специально, потому что вокруг него ничего похожего не было. Рядом стоял маленький складной столик, на нём стакан с чем-то, телефон и кошелёк. Большой такой кошелёк, мягкой кожи, лежал прямо сверху, застёгнутый.
Мать была в шляпе от солнца. Светлой, с полями. Она смотрела на работников и иногда что-то говорила, показывая рукой.
— Там ровнее, ровнее держите. Я сказала, угол здесь.
Один из рабочих что-то ответил, кивнул, передвинул брус на несколько сантиметров.
— Вот, другое дело.
Света стояла у калитки и смотрела.
Она стояла долго. Может, минуту, может, две. Мать её не заметила. Смотрела на рабочих, попивала из стакана, поправляла шляпу.
Рабочие работали. Привычно, слаженно. Было видно, что это не первый их день здесь. Фундамент уже был залит, это Света видела, аккуратная прямоугольная лента из светлого бетона. Теперь шла нижняя обвязка. Мужчины знали, что делают.
Бригада.
Нанятая бригада.
Света посмотрела на кошелёк на столике.
Потом посмотрела на рабочих.
Потом на мать в белом плетёном кресле с шляпой.
Медленно поставила пакеты с рассадой на землю у забора. Аккуратно, чтобы не перевернулись стаканчики. Поправила газету вокруг крайнего стаканчика с перцем, который немного накренился.
Встала.
Вышла через калитку. Закрыла её за собой.
Пошла обратно по грунтовой дороге к остановке.
Она шла и ни о чём не думала. Просто шла. Полынь пахла полынью. Трактор стих. Птицы пели что-то своё, без смысла.
На остановке была лавочка. Света села и стала ждать автобуса.
Позвонил Олег.
— Ты как там? Добралась?
— Добралась.
— Как мама?
— Нормально. У неё всё хорошо.
— Рассаду отдала?
— Оставила.
Пауза.
— Что-то случилось?
— Нет. Всё нормально. Вы там рыбачите?
— Алёша поймал плотвичку. Радуется.
— Хорошо. Я скоро буду.
— Мы тоже скоро. Привезти чего?
— Не надо. Просто приезжайте.
— Хорошо. Пока.
— Пока.
Автобус пришёл через двадцать минут. Света села у окна. За стеклом снова шли поля и перелески, только теперь навстречу.
Телефон лежал в кармане. Мать не звонила.
Света смотрела в окно и думала о том, что деньги у матери были. Это Олег говорил год назад, и он был прав. Пенсия хорошая, оставшееся от отца, соседская квартира, которую сдаёт. Деньги были. Просто платить своим привычнее не было. Привычнее было, чтоб свои так. Из любви. Из долга. Из чувства вины перед матерью, которое Света таскала с подросткового возраста как рюкзак с камнями.
За два года Алёши.
За то, что мало звонит.
За то, что переехала далеко.
За то, что замуж вышла не за того, кого мать хотела.
Рюкзак был тяжёлый. Камни в нём лежали давно, некоторые с детства.
Автобус качнулся на повороте.
Мать сидела в плетёном кресле и смотрела на рабочих.
Рассада осталась у забора.
Через час с небольшим Света открыла дверь своей однушки. Прошла на кухню, поставила чайник. Сняла туфли прямо в коридоре, прошла в носках. Посмотрела на подоконник, где раньше стояли стаканчики с рассадой. Подоконник был пустым.
Она взяла тряпку и вытерла пыльные следы от стаканчиков. Потом выключила чайник, потому что не хотелось чаю. Легла на диван. Не плакала. Просто лежала.
Олег с Алёшей вернулись в четыре. Алёша с порога кричал про плотвичку, и Олег за ним заходил с пакетом, из которого торчали удочки.
— Мам, я поймал вот такую! — Алёша раздвинул руки на полметра.
— Молодец.
— Она живая была. Мы её отпустили. Папа говорит, что маленьких не берут.
— Правильно говорит.
Олег поставил удочки в угол, посмотрел на Свету. Она лежала, он понял что-то по тому, как она лежала.
— Алёш, иди руки мой.
— Пап.
— Руки мой, я сказал. Потом расскажешь.
Алёша пошёл в ванную, бурча что-то про рыбу. Олег пришёл, сел на край дивана.
— Расскажи, — сказал он негромко.
Света рассказала. Про кресло. Про рабочих в жёлтых майках. Про кошелёк на столике. Про рассаду у забора.
Олег слушал. Не перебивал. Потом помолчал.
— Ясно, — сказал он.
— Деньги были.
— Я знал.
— Олег.
— Что?
— Она же могла просто сказать. Что наняла бригаду. Позвонить и сказать. Не надо было ничего такого.
— Она не позвонила, потому что сама понимает, что нехорошо.
— Или не понимает.
— Или не понимает. Тогда ещё хуже.
Алёша вышел из ванной, чистый, довольный.
— Пап, а давай я нарисую плотвичку, пока помню?
— Давай. Альбом в столе.
Алёша убежал. Олег встал, взял пакет с рыболовными вещами, понёс убирать. Вернулся.
— Есть хочешь?
— Не очень.
— Я сделаю яичницу. Простую.
— Ладно.
Он пошёл на кухню. Зашумела сковорода, запахло маслом. Алёша рисовал в комнате и что-то напевал.
Света лежала и смотрела в потолок. Потом достала телефон. Смотрела на номер матери. Не звонила.
Положила телефон.
Потолок был белый, с маленькой трещиной у угла, которую Олег всё собирался замазать и не собрался. Трещина шла от угла до лампы, тоненькая, почти незаметная. Но если смотреть, она была.
Из кухни доносилось тихое шипение яичницы.
За стеной Алёша говорил рыбке на рисунке: «Ты плыви, плыви, я тебя не обижу».
Телефон лежал на животе у Светы. Молчал.
Так и лежал.
Потом Олег позвал:
— Света, готово.
Она встала. Прошла на кухню.
Яичница была простая. Два яйца, немного соли, хлеб рядом. Олег сидел напротив со своей тарелкой и смотрел на неё спокойно.
— Нормально? — спросил он.
— Нормально.
Они ели молча. Алёша прибежал через пять минут с рисунком.
— Смотрите, вот она. Я ей хвост нарисовал большой.
— Красивая, — сказала Света.
— Она улыбается, видите? Я ей рот нарисовал.
— Рыбы не улыбаются, — сказал Олег.
— Эта улыбается, она счастливая, мы её отпустили.
Олег взял рисунок, посмотрел серьёзно.
— Хорошо нарисовал. Повесим?
— На холодильник!
— Давай на холодильник.
Алёша побежал за магнитом. Олег прицепил рисунок, плотвичка с большим хвостом и улыбкой теперь смотрела на кухню.
— Мам, а баба Галя видела нашу рассаду?
Света взяла хлеб.
— Нет ещё.
— Она обрадуется? Она же любит помидоры.
— Посмотрим.
Алёша сел за стол, взял кусок хлеба. Пожевал. Посмотрел на рисунок. Сказал:
— Пап, а мы ещё поедем на рыбалку?
— Поедем.
— Скоро?
— На следующих выходных.
— А мама поедет?
Олег посмотрел на Свету.
— Мама сама решит.
Алёша кивнул. Дожевал хлеб. Убежал обратно к своим делам.
Олег убрал тарелки. Налил себе воды. Сел обратно.
— Позвонишь ей? — спросил.
Света подумала.
— Не знаю.
— Не торопись. Пусть сама.
— Она не позвонит.
— Может. Не может. Её дело.
— Олег, она же мать.
— Да, — сказал он просто. — Мать. И что?
Света не ответила. За окном был вечерний июнь, длинный и светлый. Трещина на потолке шла от угла к лампе, тоненькая и привычная.
Телефон в кармане молчал.
Рыбка на холодильнике улыбалась.