— Ты что, не доверяешь моей матери? — Андрей отложил ложку.
Татьяна помолчала. За окном моросил апрельский дождь, и капли ползли по стеклу вниз, одна за другой, будто торопились куда-то.
— Я боюсь за орхидеи. И за всё остальное.
— Она просто польёт цветы. Что может случиться за две недели?
— Андрей. Две недели — это не два часа.
Он вздохнул и снова взял ложку. Суп уже остыл, но он ел, глядя в тарелку, и Татьяна видела по его плечам: разговор его раздражает. Она знала эту позу. За двадцать пять лет она выучила каждый изгиб его спины, как собственное имя.
— Мама — взрослый человек, — сказал он. — Семьдесят один год. Справится с цветами.
— С орхидеями не справится кто угодно. Там режим. Там нельзя заливать. Там нужно смотреть на корни.
— Тань.
— Что «Тань»?
Он поднял глаза. В них было что-то усталое, что появилось в нём в последние годы, когда речь заходила о матери. Не злость. Скорее что-то вроде тихой просьбы: не сейчас, не снова.
— Я скажу ей. Объясню. Напишу на бумажке, если надо. Когда поливать, сколько воды. Хорошо?
Татьяна взяла свою чашку. Чай был горячий, и она держала её двумя руками, грея пальцы.
— Хорошо, — сказала она. Но в голосе её было то, что невозможно спрятать между двумя слогами: сомнение, живое и тёплое, как этот чай.
Путёвки они купили ещё в феврале. Санаторий у моря, полный пансион, номер с балконом. Серебряная свадьба. Двадцать пять лет. Андрей сказал тогда: «Мы заслужили», и Татьяна согласилась, потому что это была чистая правда.
Они заслужили. Каждой отложенной копейкой, каждым отказом от лишнего, каждым вечером, когда вместо кафе сидели дома и считали, сколько ещё осталось до закрытия ипотеки. Десять лет. Десять лет они шли к этой квартире, как идут к берегу через холодную воду: медленно, осторожно, не позволяя себе остановиться.
Трёхкомнатная, на четвёртом этаже, в хорошем районе. Когда они в первый раз вошли в пустые комнаты, Татьяна встала посередине гостиной и просто постояла. Не говорила ничего. Просто дышала этим пространством, этим светом из трёх окон, этим запахом новой штукатурки, который почему-то казался ей запахом свободы.
Потом начался ремонт. Татьяна ходила по магазинам плитки так, как другие ходят по музеям. Выбирала долго, придирчиво, сравнивала оттенки при дневном свете и при лампе. Ванная вышла белая с тонкой синей полосой, кухня — тёплая, кремовая. Андрей иногда говорил: «Нормально, бери», но она не торопилась. Торопиться было некуда. Это был их дом. Единственный и настоящий.
Бабушкины часы она привезла из старой квартиры сама, завернув в три слоя пледов. Настенные, деревянные, с медными накладками. Фирма «Геральд», немецкая, ещё довоенная. Бабушка говорила, что им больше ста лет. Татьяна повесила их в гостиной, над диваном, и каждый раз, когда они отбивали час, у неё было странное чувство: будто бабушка тоже здесь, в этом новом доме, в этом новом свете.
Фарфор она расставила в горке: чашки, блюдца, молочник с синими цветами. Не для гостей. Просто потому что красиво. Потому что в прежней квартире негде было поставить, а здесь места хватало, и каждая вещь стояла там, где ей следовало стоять.
Орхидеи появились последними. Сначала одна, белая, на подоконнике в гостиной. Потом розовая. Потом ещё три, разных оттенков. Орхидеи в интерьере — это не просто цветы, это характер. Татьяна читала про них, смотрела, как поливать правильно, как следить за корнями, почему нельзя ставить на сквозняк. Цветы отвечали: цвели долго, роскошно, без капризов.
Квартира стала домом мечты. Не потому что дорогая или большая. А потому что в ней было всё её.
И вот теперь нужно было уехать на две недели и оставить всё это на кого-то.
Клавдия Ивановна пришла за ключами в воскресенье. Небольшая, сухонькая, в неизменном тёмно-синем жакете. Волосы завиты, губы поджаты. Она вошла, огляделась по сторонам и сказала:
— Ремонт у вас всё тот же.
— Мы не делали новый ремонт, мама, — сказал Андрей. — Ему три года.
— Я помню. Просто говорю.
Татьяна налила чай. Поставила на стол печенье, которое свекровь любила: круглое, с кунжутом. Клавдия Ивановна взяла одно, откусила, посмотрела в сторону орхидей.
— Вот это надо поливать?
— Да. Я написала инструкцию. — Татьяна подала листок. — Раз в десять дней, не больше. Чуть-чуть, под корень. Ни в коем случае не опрыскивать сверху.
Клавдия Ивановна взяла листок двумя пальцами, посмотрела на него, как смотрят на что-то необязательное.
— Ладно.
— Клавдия Ивановна, это важно. Если перелить, они погибнут.
— Слышу. Цветы, не дети. Справлюсь.
Андрей переглянулся с Татьяной. Она опустила глаза.
— И ещё, — сказал он. — Никого не пускать. Квартиру не давать другим.
— Это ты мне говоришь? — Клавдия Ивановна отставила чашку. — Мне?
— Мама. Просто говорю.
— Я слышу. Говоришь мне, своей матери, как будто я не понимаю.
В тишине тикали бабушкины часы. Раз. Два. Три.
— Мы просто хотим вернуться и найти всё в порядке, — сказала Татьяна ровно.
Клавдия Ивановна посмотрела на неё. В этом взгляде было многое. За двадцать пять лет Татьяна научилась читать его, как читают погоду по облакам: вот здесь холодок, вот здесь — закрытая дверь.
— Найдёте, — сказала свекровь. И взяла ключи.
Море было именно таким, каким Татьяна его помнила с детства. Зелёным у берега и тёмным вдали, с белыми полосами пены. Они приехали вечером, и первое, что она сделала, это вышла на балкон и просто стояла, слушая. Волны шли ровно, одна за другой, и в этом ритме было что-то успокаивающее, почти лечащее.
— Хорошо? — спросил Андрей сзади.
— Очень, — сказала она.
Он обнял её за плечи. Они стояли молча, и Татьяна думала, что вот именно так и должны выглядеть двадцать пять лет: стоять вместе на балконе у моря и молчать, и чтобы молчание это было тёплым.
Первые дни прошли легко. Процедуры с утра, обед, прогулка по набережной, ужин, снова море. Татьяна читала книжку, которую откладывала весь год. Андрей играл в шахматы с соседом по санаторию. По вечерам они сидели в открытом кафе, пили местный компот и разговаривали ни о чём. О том, какие здесь смешные коты. О том, что надо бы купить домой рыбы. О соседке из третьего номера, которая каждое утро делала гимнастику на весь коридор, громко считая вслух.
На пятый день Татьяна написала свекрови: «Клавдия Ивановна, как орхидеи?»
Ответ пришёл через два часа: «Всё в порядке. Цветы политы».
Татьяна показала сообщение Андрею.
— Видишь? — сказал он. — Всё хорошо.
— Угу.
— Тань. Ну правда. Отдыхай.
Она убрала телефон. Старалась. Отдыхала.
На одиннадцатый день объявили, что рейс переносят. Технические причины. Новое время вылета — следующее утро. В санатории предложили остаться на ночь, доплатив за номер. Андрей оформил документы, и они вернулись к себе, в номер с балконом.
— Лишний день у моря, — сказал он.
— Да, — согласилась Татьяна.
Но что-то в ней не согласилось. Что-то маленькое и упрямое, в левом боку, под рёбрами. Она не сказала об этом вслух. Легла, смотрела в потолок, слушала море. Спала плохо.
Они прилетели днём, раньше, чем планировалось. Взяли такси от аэропорта. Таксист говорил без умолку про цены на бензин, и Андрей ему вежливо отвечал, а Татьяна смотрела в окно. Родной город. Серые дома, знакомые перекрёстки. Вот их улица. Вот двор. Вот подъезд.
Они поднялись с чемоданами. На площадке четвёртого этажа Татьяна почувствовала запах раньше, чем увидела что-либо. Запах шёл из-под двери: кислый, застоявшийся, как будто долго не открывали окна, как будто внутри была другая жизнь, не их.
— Андрей, — сказала она тихо.
Он уже тянул ключ к замку, но замок не понадобился. Дверь была не заперта. Просто прикрыта, чуть-чуть, как будто кто-то вышел на минуту и не вернулся.
Андрей толкнул дверь.
Татьяна потом долго не могла описать то, что она увидела. Не потому что не помнила. А потому что слова кончались раньше, чем картинка. Коридор был завален: пакеты, обувь, чьи-то куртки. На вешалке, рядом с её пальто, висела кожаная куртка с чужим запахом. На полу лежало что-то тёмное, разлитое и высохшее, липкое под подошвой.
В гостиной было светло: кто-то не задёрнул шторы. На итальянском диване, который они выбирали четыре месяца, который привезли под заказ и который стоил, как половина их первой совместной зарплаты, было выжжено круглое пятно. Рядом темнело большое пятно от вина, давно впитавшееся в светлую ткань. На столе, на подоконниках, на полу — бутылки. Много. Пустых больше, чем целых.
Зеркало в прихожей было разбито. Осколки замели в угол, небрежно, не все. Один лежал посередине коридора и поймал свет, как маленький прожектор.
Орхидеи.
Татьяна подошла к подоконнику и остановилась. Цветы висели на стеблях серыми тряпочками. Корни были черны. В один горшок кто-то насыпал землю и поставил туда чашку, как в пепельницу. В другом горшке, самом большом, с белой орхидеей, которая цвела уже три месяца, плавало что-то, похожее на остатки супа.
Она не могла двигаться. Просто стояла и смотрела.
— Тань, — позвал Андрей из гостиной. Голос у него был какой-то деревянный.
Она обернулась. Он стоял возле горки с фарфором. Горка была открыта. Молочника с синими цветами не было. Одна чашка стояла боком, другой не хватало блюдца. На полке лежала пыль, но не ровная пыль, а с кругами и следами: что-то брали, что-то передвигали.
Потом Андрей пошёл к стене. Туда, где над диваном висели бабушкины часы.
Часов не было. На стене остались два светлых прямоугольника от шурупов и кусок обоев, ободранный по краю. Где-то рядом, на полу за диваном, Татьяна увидела деревянный бок с медной накладкой. Она подошла. Подняла. Механизм был сломан. Стекло разбито. Одна стрелка отломана.
Вот тут что-то сдвинулось у неё внутри. Не громко. Тихо, как ломается что-то хрупкое в темноте, когда никто не слышит.
— Иди сюда, — сказал Андрей.
Он уже стоял в дверях спальни. Татьяна подошла и заглянула через его плечо.
На шёлковом покрывале, которое она привезла из Москвы три года назад, специально выбирала цвет: пыльная роза, нежная, как рассвет, лежали трое. Два молодых парня, один лицом в подушку, другой поперёк кровати, не разуваясь. И между ними, свернувшись, с розовыми выцветшими волосами, Марина. Двадцать два года. Внучатая племянница Клавдии Ивановны, любимица, которую бабушка всегда называла «девочкой» и которой прощала всё, что угодно.
Марина спала с открытым ртом. Тушь размазалась под глазами. Рядом, на тумбочке у Татьяны, стоял стакан, на котором остались следы губной помады.
Андрей сделал шаг вперёд.
— Подъём.
Никто не шевельнулся.
— Я сказал: подъём. Встаём. Быстро.
Один из парней пошевелился, приоткрыл глаза. Увидел Андрея. Сел. Потряс другого за плечо.
— Марин, — сказал он хрипло. — Марин, вставай.
Марина открыла глаза. Увидела Татьяну в дверях. Моргнула.
— Что... Вы же в санатории.
— Уже нет, — сказал Андрей. — Встаём. Одеваемся. Берём свои вещи и уходим. Все трое.
— Подождите, я не...
— Я не буду ждать.
В голосе его не было злости. Это было хуже, чем злость. Это была полная, холодная тишина человека, который принял решение.
Они ушли через двадцать минут. Молча. Марина несла свой рюкзак, натянув капюшон на розовые волосы. Парни не смотрели в глаза. Дверь закрылась.
Татьяна прошла в гостиную и села на диван. На прожжённое пятно. Она не подумала об этом специально, просто села, и только потом почувствовала пальцами грубую, оплавленную ткань под собой.
За окном был обычный день. Во дворе кто-то выгуливал собаку. Птица пела на дереве.
Она сидела и смотрела на подоконник, где стояли пять мёртвых орхидей с чёрными корнями, и думала о том, что когда-то, три года назад, она первый раз вошла в эту пустую квартиру и просто стояла. Дышала. И был запах новой штукатурки, похожий на запах свободы.
Теперь пахло иначе.
Андрей позвонил матери из кухни. Татьяна слышала его голос через стену: сначала ровный, потом — нет.
— Ты знала, что она там?
Пауза.
— Мама. Ты знала?
Ещё пауза, длиннее.
— Приезжай. Сейчас. Посмотри на то, что здесь.
Он положил трубку. Вышел в гостиную, встал у окна, скрестил руки. Татьяна смотрела на него и молчала. Говорить было нечего. Вернее, слов было очень много, но они стояли где-то внутри, тесно и неподвижно, и ни одно не шло первым.
— Шкатулка, — сказала она наконец.
Он обернулся.
— Шкатулка из спальни. Там было кольцо мамино, серьги, цепочка.
Они прошли вместе. Шкатулка стояла на месте, на комоде, но крышка была открыта. Внутри — пусто. Только один маленький браслет, серебряный, дешёвый, остался лежать на дне. Всё остальное исчезло.
Татьяна закрыла шкатулку. Поставила обратно. Руки у неё не тряслись. Это было странно, она сама отметила это: руки не тряслись, голос не срывался. Просто внутри было пусто и тихо, как в комнате после того, как все ушли.
Клавдия Ивановна приехала через час.
Она вошла и сразу увидела всё. Прошла по коридору, заглянула в гостиную, остановилась у подоконника с орхидеями. Смотрела долго. Потом обернулась.
— Ну, Маринка немного погостила. Я не знала, что они такого наделают.
— Немного погостила, — повторил Андрей.
— Ей нужно было личное пространство. У девочки дома обстановка сложная.
— Мама. Это наш дом. Не Маринин. Ты дала чужие ключи, не сказав нам ни слова.
— Не чужие. Я присматривала за квартирой. Имею право зайти с кем хочу.
— Ты не имела такого права.
— Андрей, — голос её стал жёстче, — не надо со мной вот так. Я твоя мать.
— Я знаю, кто ты. — Он показал на диван. — Посмотри сюда. Вот сюда посмотри.
Она посмотрела.
— Отмоете.
— Это не отмывается.
— Ну, переобьёте. Подумаешь, диван.
— Часы, — сказала Татьяна. Она держала обломок в руке. Деревянный бок с медной накладкой. — Это были бабушкины часы. Им больше ста лет. Их нельзя переобить.
Клавдия Ивановна взглянула на обломок. На секунду что-то дрогнуло в её лице. Но потом выровнялось.
— Старьё. Выкинуть давно пора было.
В комнате стало очень тихо. Татьяна аккуратно положила обломок на стол.
— И золото, — сказал Андрей. — Шкатулка пустая. Куда делось золото?
— Откуда я знаю? Может, плохо лежало.
— Плохо лежало.
— Андрюш, ну что ты так смотришь. Я за вашим имуществом не следила, я цветы поливала.
— Ты их не поливала! — Голос Андрея всё-таки сорвался. — Ты не поливала! Посмотри на них! Они все погибли!
Клавдия Ивановна сжала губы.
— Я звонила Марине. Она говорила, что поливает.
Молчание.
— Ты звонила Марине. Ты даже не приходила сюда сама.
— У меня ноги болят. Я пожилой человек.
— Ты приехала же сейчас.
— Сейчас ты позвал.
Андрей сел. Прямо на прожжённый диван. Как будто ноги не держали. Он сидел и смотрел в одну точку, и Татьяна видела, как ходит у него желвак на щеке.
— Мама, — сказал он наконец, — я иду в полицию. Это имущественный ущерб. Украшения, часы, диван, цветы. Всё. Я буду писать заявление.
— На родную племянницу?
— На тех, кто разнёс мой дом.
— Андрей. — Голос Клавдии Ивановны стал другим. Тонким, поднимающимся вверх. — Ты не посмеешь. Это же Маринка. Она ещё дитя.
— Ей двадцать два года.
— Она ищет себя. Она в сложном возрасте.
— Мама. — Он встал. — Хватит.
— Это всё она! — Клавдия Ивановна вдруг повысила голос и ткнула пальцем в сторону Татьяны. — Она тебя против меня настраивает! С самого начала! С первого года! Я матери слова не скажи, а то она обидится!
Татьяна стояла у стены и смотрела на свекровь. Спокойно. Очень спокойно, потому что кричать было не на что, и оправдываться было не перед кем, и вообще, всё, что нужно было сказать, уже было сказано этой квартирой сама за себя.
— Татьяна тут ни при чём, — произнёс Андрей. — Это ты взяла ключи. Ты дала их Марине. Ты не пришла сама ни разу. И ты только что сказала, что часы надо было выкинуть.
Клавдия Ивановна открыла рот. Закрыла. Глаза у неё покраснели. Она достала платок.
— Я столько для вас делала...
— Мама. Не сейчас.
— Я всю жизнь...
— Не сейчас.
Она плакала тихо, промокая глаза. Андрей стоял и ждал. Не подходил. Татьяна не двигалась с места.
Потом Клавдия Ивановна достала из кармана ключи. Оба ключа, на связке с брелком в виде сердечка, который Татьяна повесила специально, чтобы не перепутать. Положила на стол рядом с обломком часов.
— Ну и живите, — сказала она. — Живите, как хотите.
И ушла. Дверь захлопнулась громко.
Тишина вернулась. Другая, чем раньше.
Татьяна подошла к столу, взяла ключи. Подержала в руке. Сердечко на брелке было тёплое от кармана свекрови.
— Идём, — сказала она. — Надо всё убрать.
Они убирали до позднего вечера. Мешки для мусора. Тряпки. Ведро с водой. Андрей выносил бутылки, Татьяна оттирала полы. Осколки зеркала собирали осторожно, по одному. Орхидеи Татьяна вынесла на балкон сама, отдельно от мусора: не смогла бросить вместе со всем.
Они не разговаривали много. Иногда только: «Подай» или «Вот здесь ещё». Работа была молчаливой и тяжёлой, как всякая работа, которую не планировал делать.
В десять вечера они сели на кухне. Андрей сварил чай. За окном была тёмная улица и фонарь, который мигал с тех пор, как они сюда переехали.
— Золото не найдём, — сказал он.
— Может, найдём. Ломбарды проверим.
— Тань.
— Я серьёзно. Цепочку мне мама подарила на свадьбу. Я хочу её вернуть.
Он кивнул. Помешал чай. Долго молчал.
— Она знала, — сказал он наконец. Не с вопросительной интонацией. Утвердительно. — Она знала, что Марина там живёт. Может, не всё знала. Но знала.
Татьяна не ответила. Это был не вопрос.
На следующий день позвонили в дверь. Татьяна открыла и увидела незнакомого мужчину лет пятидесяти пяти. Невысокий, в простой куртке, держит в руках кепку.
— Здравствуйте, — сказал он. — Меня зовут Виктор Семёнович. Я... я отец Марины. Бывший муж сестры Клавдии Ивановны.
Он говорил тихо и смотрел немного в сторону, не прямо в глаза.
— Я знаю, что случилось. Мне рассказали. Я хочу сказать... Мне стыдно. Не за себя. Я давно не живу с ними. Но она моя дочь, и это... Это неправильно. То, что произошло.
Татьяна стояла в дверях и смотрела на него. За его спиной была лестничная площадка, знакомый свет из окна, знакомые перила.
— Войдите, — сказала она.
Он вошёл. Огляделся. Увидел пустое место над диваном, где раньше висели часы. Увидел диван. Увидел голые подоконники.
— Вот, — сказал он и протянул конверт. — Здесь... я посчитал по ценам, которые мне сказали. Это за диван, за цветы, за зеркало. И вот ещё. — Он достал бумагу. — Квитанции из ломбарда. Ювелирный ломбард на Садовой. Я вчера объездил три. Нашёл. Выкупил. Вот цепочка, вот кольцо. Серьги, к сожалению, уже продали. Но цепочку и кольцо удалось.
Он положил на стол маленький свёрток, завёрнутый в бумажный лист.
Татьяна смотрела на него. Потом на свёрток.
— Андрей, — позвала она.
Муж вышел из комнаты. Увидел гостя. Остановился.
— Это Виктор Семёнович. Отец Марины.
Они смотрели друг на друга. Виктор Семёнович не отводил взгляда.
— Я не прошу ничего, — сказал он. — Ни простить, ни забыть. Просто хочу, чтобы было честно. Я не знал раньше, чем произошло. Меня не позвали. Но я узнал, и теперь я отвечаю за то, что могу ответить.
Андрей взял конверт. Посмотрел на Татьяну. Она чуть качнула головой. Он понял.
— Заявление мы писать не будем, — сказал он. — Из уважения к вам.
Виктор Семёнович кивнул. Снова надел кепку.
— Мариной займусь, — сказал он тихо. — Насколько смогу. Поздно, конечно. Но попробую.
Он ушёл. Они закрыли дверь.
Татьяна взяла свёрток, развернула. Цепочка лежала на бумаге, тоненькая, золотая. И кольцо рядом, с маленьким синим камешком. Она взяла цепочку, подержала. Она была холодная, как всегда бывает холодным золото, когда к нему долго не прикасались.
— Серьги жалко, — сказала она.
— Да.
— Ничего. Купим другие когда-нибудь.
Она положила цепочку обратно в свёрток. Аккуратно. Убрала в ящик комода.
Жизнь пошла своим ходом. Как всегда идёт после того, как что-то случается: сначала медленно, потом всё обычнее.
Диван они заменили через месяц. Долго выбирали снова, хотя теперь уже без прежнего удовольствия, скорее по необходимости. Взяли тёмно-серый, плотный. Андрей сказал: практичнее. Татьяна согласилась.
Зеркало купили новое, в деревянной раме. Повесили на то же место.
Бабушкины часы уже не было смысла чинить. Механизм сломан, стекло разбито, стрелка отломана. Татьяна сидела с обломком в руках долго, вечером, одна, пока Андрей смотрел что-то по телевизору. Потом встала и положила обломок в коробку. Закрыла. Поставила на верхнюю полку в кладовке.
На месте часов появилась картина. Андрей сам предложил: они купили её в последний день в том санатории, у местного художника, который торговал прямо на набережной. Маленький квадрат: море, зелёная полоса у берега, белая пена. Они несли её в самолёте в руках, потому что боялись сдавать в багаж.
Картина встала хорошо. Татьяна смотрела на неё иногда и думала, что море там именно такое, каким она его помнит: спокойное и живое одновременно.
Орхидеи вернулись не сразу. Сначала Татьяна долго не могла себя заставить. Подходила к пустым подоконникам, смотрела на них, уходила. Потом, в октябре, купила одну. Белую, как та первая. Поставила на прежнее место.
К весне их снова было четыре.
Замки Андрей поменял в первую же неделю. Поставил сейфовые, с кодом. Код знали только они двое.
Клавдия Ивановна не звонила три месяца. Потом позвонила, коротко: «Как вы там». Андрей ответил: «Нормально». На этом разговор кончился. Потом ещё раз позвонила, на день рождения Андрея. Он поблагодарил. Встречаться не предложила, он тоже.
Два года прошло незаметно. Или не незаметно, но прошло. Так оно и бывает.
Квартира снова была собой. Другой, немного иначе расставленной, но живой. Серый диван оказался удобным. Картина с морем смотрела на него со стены, и в этом было что-то правильное: море пережило всё и осталось морем.
В один из вечеров, в феврале, когда за окном шёл снег и они сидели после ужина с чаем, Андрей сказал:
— Мама просится приехать.
Татьяна подняла глаза.
— Говорит, давление. И что одной тяжело.
— Понятно.
— И что Марина бросила какие-то курсы. Связалась с... не теми людьми. Мама расстроена.
Татьяна молчала.
— Она хочет помириться, — сказал Андрей. — Не знаю, как ты. Я сам не знаю, как я.
Снег за окном шёл густо, крупными хлопьями.
— Ты хочешь, чтобы она приехала? — спросила Татьяна.
— Не знаю. Она мать. Мне сложно с этим.
— Понимаю.
— Ты против?
Татьяна посмотрела на картину с морем. Потом на орхидею, которая как раз сейчас выпустила новый бутон, розовый, тугой, как маленький кулак.
— Я не против, — сказала она. — Делай, как считаешь нужным.
Он кивнул. Взял телефон. Позвонил.
— Мама? Это я. Слушаю тебя.
Пауза. Татьяна взяла чашку, согрела руки.
— Да, я слышал. — Голос у Андрея был ровный. — Мама, подожди. Дай скажу. Я слышу, что тебе тяжело. Слышу. И я рад, что ты позвонила. Но я должен сказать тебе кое-что, и ты меня выслушай.
Пауза.
— У нас была семья. Настоящая. Ты, я, Татьяна. Мы строили её двадцать пять лет. Это наш дом. Мы его заработали, мы в него вложили всё, что у нас было. И ты это знала. И ты всё равно... — Он замолчал на секунду. — Ты всё равно сделала то, что сделала. Не Марина одна. Ты. Ты дала ключи. Ты не пришла ни разу. Ты сказала «отмоете». Ты сказала про часы «выкинуть пора». Это были бабушкины часы Тани. Понимаешь?
Долгая пауза.
— Я не говорю, что мы не будем общаться. Я говорю, что у тебя была семья, мама. Ты сама сделала свой выбор.
Татьяна смотрела на орхидею. Бутон был плотный и живой. Через неделю раскроется.
— Приехать можешь, — сказал Андрей. — Но не сейчас. Я скажу, когда.
Он положил трубку. Сидел молча, глядя в стол.
— Хорошо, — сказал наконец. Непонятно, кому.
Снег шёл за окном. Орхидея стояла на подоконнике. Картина с морем смотрела на них двоих со стены, и море на ней было спокойным.
— Чаю ещё налить? — спросила Татьяна.
— Да, — сказал Андрей. — Налей.
Она встала. Взяла его чашку. Пошла к чайнику.
За окном снег всё шёл и шёл, и фонарь во дворе мигал, как мигал всегда, с тех самых пор, как они сюда переехали. Татьяна налила чай. Поставила чашку перед Андреем. Села напротив.
Они пили чай и молчали. И за окном снег, и фонарь, и тишина квартиры, в которой расставлено всё по своим местам: диван, картина с морем, орхидеи на подоконнике, замок с кодом на двери.
Домашнее тепло, которое никто больше не возьмёт без спроса.