Глава 71
Утро началось с чая. Максим заварил мяту — Вера за этим занятием наблюдала молча, грея ладони о кружку и чувствуя, как изнутри уходит остаток вчерашней тяжести. Дрожь в правой руке исчезла. Он оказался прав: день тишины у дуба сделал больше, чем неделя уговоров. Она молчала об этом, но взгляды, которые они бросали друг на друга поверх кружек, были красноречивее всяких слов.
Кабинет прибрали вместе. Максим расставил инструменты, раздвинул бархатные шторы ровно на треть — дневной свет смешивался теперь с огоньком свечи. Вера проверила карту пациентки в последний раз. Пианистка Марина, двадцать девять лет, онемение в кончиках пальцев правой руки после сольного концерта. Органика исключена.
Стрельников пришел без пяти десять. Он был непривычно молчалив — и в этом молчании читалось больше, чем в любых словах. Вера провела его в угол кабинета, к запасному стулу, который поставили так, чтобы профессор видел кушетку и руки Максима. Тот склонил голову в знак приветствия, но ничего не сказал, и Стрельников ответил ему таким же коротким кивком.
Марина оказалась хрупкой брюнеткой с длинными нервными пальцами и затравленным взглядом человека, лишившегося самого дорогого. Максим начал с камертона — стараясь пробудить вибрацией глубокие нервные окончания, — потом перешел к тепловой стимуляции, обводя подушечки ее пальцев нагретой металлической пластиной.
— Ничего, — произнесла Марина на выдохе. — Совсем ничего.
— Не торопитесь, — попросил он. — Давайте попробуем иначе. Вера Андреевна?
Вера встала, подошла ближе и села рядом с кушеткой, взяв Марину за левую, здоровую руку.
— Я нейрохирург, — заговорила Вера. — Полгода назад моя правая рука была как ваша. Я ничего не чувствовала. А теперь чувствую каждый палец. Этот человек, — она кивнула на Максима, — и этот метод творят странные вещи. Но главное — они творят их не сразу.
Марина смотрела то на Веру, то на Максима, и ее лицо болезненно кривилось.
— Я… мне кажется, я чувствую холод, — прошептала она вдруг, уставившись на свою правую ладонь. — Вот здесь, у мизинца. Холод, а потом — покалывание.
Стрельников подался вперед, и Вера заметила, как его очки блеснули в свете свечи. Максим мягко коснулся мизинца Марины кончиком деревянной палочки.
— Отлично. Это первые сигналы. Мозг начинает вспоминать пути. На сегодня достаточно.
Когда пациентка ушла, Максим принялся убирать инструменты в шкатулку — медленно, словно нехотя, давая профессору время заговорить. Стрельников долго молчал. Потом поправил очки и поднялся.
— Я вижу, — сухо проговорил он. — Это не гипноз и не внушение. Это нейрофизиология. Я был предвзят. Прошу прощения второй раз за два дня, — он чуть усмехнулся. — Вероятно, это рекорд.
Вера и Максим переглянулись.
— До сорока пациентов, профессор, — заметил Максим. — Мы набираем группу.
— Набирайте. Я больше не буду мешать — по крайней мере, без повода.
Когда дверь за Стрельниковым закрылась, Вера подошла к инструментальному столику и коснулась ладонью еще не убранного камертона: холодный металл, вибрация, оставшаяся в памяти. «Он извинился, — подумала она. — Старые скептики не тают, но иногда начинают видеть».
Вечером они сидели в гостиной на втором этаже. Огонь в камине не разводили — было тепло, и окно стояло приоткрытым, впуская запах лип и мокрой земли. Нина Петровна, зашедшая на чай, разложила свой извечный пасьянс в приемной, но карты снова не сошлись.
— Это ничего, — произнесла она, когда Вера спустилась за чайником. — Не всякий раз сходится. Главное — раскладывать.
Вера улыбнулась, поднялась наверх и села рядом с Максимом, который задумчиво перебирал старые снимки отца.
— О чем ты? — спросила она.
— О том, что все возвращается. Пациенты, метод, даже Стрельников. Ты верила в это с самого начала.
— Я верила в тебя. Это не совсем одно и то же.
Максим повернул голову и улыбнулся ей.
— Значит, ты дальновиднее меня.
Подписывайтесь на дзен-канал Реальная любовь и не забудьте поставить лайк))
А также приглашаю вас в мой Канал МАХ