— Елена Васильевна, открывайте, пожалуйста, скорее! Я на пять минут, умоляю.
Голос Ирины я узнала сразу, но такой растерянной, такой торопливой я её не слышала никогда. Обычно невестка звонила в дверь один раз, неспешно, будто делала мне одолжение самим фактом визита. А тут прямо колотила, как будто за ней гнались.
Я отложила книгу. Ромашковый чай в чашке ещё не успел остыть. Пятница вечером, я только-только устроилась в кресле, накрыла ноги пледом. Самые любимые минуты недели, скажу честно. Никого, тишина, окно чуть приоткрыто, с улицы тянет прохладой.
— Иду, иду, — сказала я в сторону двери, нашарила тапочки и побрела в прихожую.
На пороге стояла Ирина. С тремя детьми. Это я увидела уже после того, как посмотрела на неё саму. А на неё смотреть было странно. Пальто застёгнуто наперекосяк, волосы убраны кое-как, в руке большая сумка и ещё какой-то пакет, совсем маленький, пластиковый, будто из магазина. Денис стоял позади матери, сунув руки в карманы. Катя держалась за его рукав. Илья сидел прямо на полу лестничной клетки и молчал, что для него совершенно не характерно.
— Ирина, что случилось? — спросила я. Не «здравствуй», не «проходи», прямо спросила, потому что вид у неё был такой, что не до церемоний.
— Всё хорошо, всё хорошо, — она говорила быстро, слишком быстро. — Тут вот, мне нужно съездить на тренинг. Карьерный, очень важный. Я оставлю детей на выходные, ладно? Два дня, от силы три. Там питание, программа с утра до вечера, телефон надо будет сдать. Ладно, Елена Васильевна?
Я смотрела на детей. Денис не поднимал взгляда. Катя исподтишка поглядывала на меня, и в её глазах было что-то, что я не умею описать словами. Не страх. Что-то тихое, застывшее. Илья поднялся с пола и молча потянулся ко мне руками.
— Ну заходите, — сказала я.
Ирина протиснула детей в прихожую, поставила пакет у тумбочки и уже разворачивалась к двери.
— Подожди, — я взяла её за руку. — Там что хоть? Вещи взяла детям?
— Там всё есть, не переживайте. — Она уже тянулась к дверной ручке. — Я позвоню, как только освобожусь. Денис знает режим, он взрослый. Спасибо вам огромное, вы меня выручили.
Дверь хлопнула раньше, чем я успела сказать ещё что-нибудь.
Я стояла в прихожей с Ильёй на руках. Он зарылся лицом мне в плечо и не шевелился. Катя смотрела на дверь. Денис первым прошёл в комнату, не сказав ни слова, и сел на диван, уставившись в стену.
Я развязала пакет. Там было три пары детских трусиков, одна пижама размером явно на Катю, пачка влажных салфеток и мандарин. Один мандарин.
Всё.
Два дня, она сказала. До трёх. Телефон сдать.
Я прижала Илью чуть крепче и пошла ставить чайник заново.
***
В субботу утром я пересчитала всё, что было в холодильнике. Немного, но на троих детей на два-три дня хватит, если с умом. Илью я умыла своим полотенцем, потому что другого не нашлось. Катины волосы расчесала своей расчёской. Денис отказался от завтрака, сказал, что не голоден, но потом всё равно съел две тарелки гречки с маслом.
— Денис, — сказала я, когда он заканчивал вторую тарелку, — ты мне скажи честно. Куда мама поехала?
Он поднял на меня глаза. Десятилетний мальчик с совершенно взрослым взглядом.
— На тренинг, — сказал он.
— Ты знаешь, что такое тренинг?
Он помолчал.
— Нет.
— Она говорила тебе что-нибудь перед отъездом? Когда вы собирались?
Денис отвёл взгляд к окну.
— Сказала, что ей надо выдохнуть. Иначе она сойдёт с ума.
Я не ответила. Встала, собрала тарелки, понесла в раковину. Стояла над раковиной и смотрела в окно на серое ноябрьское небо. Сойдёт с ума. Выдохнуть. Троих детей с одним мандарином к пожилой женщине на пятом этаже без лифта.
— Ладно, — сказала я наконец. — Пойдёмте в магазин. Нужно купить нормальную еду.
Катя захлопала в ладоши. Илья побежал за ботинками.
***
Ирина не позвонила ни в субботу, ни в воскресенье. В понедельник я попробовала дозвониться сама. Телефон был выключен. Я написала в мессенджер. Сообщение ушло, но не доставилось. Ни одной галочки.
Дети пошли в школу и садик. Я подняла Дениса в половину восьмого, нашла в его рюкзаке расписание, перепаковала портфель, потому что он был набит всяким лишним и при этом без линейки. Катю причесала, заплела косу, с третьей попытки. Её резинки нашлись на дне пакета Ирины, под мандарином.
В садик я пошла с Ильёй за руку. Воспитательница смотрела на меня вопросительно.
— Мама заболела, — сказала я. Не знаю, зачем именно так. Просто вышло.
— А вы кем приходитесь?
— Бабушка.
— Документы?
У меня не было никаких документов. Свидетельство о рождении Ильи, доверенность, хоть что-нибудь. Ничего. Ирина не оставила ни бумажки.
Илью в этот день не взяли. Мы вернулись домой вдвоём. Он шёл рядом молча, держал меня за руку и иногда поглядывал снизу вверх.
— Баба Лена, — сказал он у подъезда.
— Что, Илюша?
— Мама приедет?
Я присела перед ним прямо на ступеньку.
— Приедет. Вот только разберётся с делами и приедет.
Он подумал немного. Потом кивнул. И мы пошли домой.
***
Прошла неделя. Потом ещё одна.
Я позвонила крюинговой компании «Тихоокеанский горизонт», номер нашла через интернет, с Денисовой помощью. Пожилая женщина и десятилетний мальчик вдвоём сидели над ноутбуком и разыскивали телефон. Денис печатал быстрее меня, это надо признать.
Там ответила женщина, уставшим голосом объяснила, что Григорий Андреевич сейчас в рейсе, связь крайне ограничена, но они передадут ему срочное сообщение при ближайшей возможности. Я продиктовала: «Пусть звонит маме срочно. Серьёзно». И свой номер.
Потом я пошла к соседке.
Любовь Михайловна открыла дверь в халате, с чашкой кофе. Нам с ней шестьдесят два, не по паспорту, то есть ей шестьдесят два, а мне шестьдесят восемь, но разница в возрасте никогда нам не мешала. Двадцать лет дверь в дверь. Она юрист на пенсии, но голова у неё ясная и слово весомое.
— Рассказывай, — сказала она, увидев моё лицо.
Я рассказала всё. Она слушала молча, только изредка прихлёбывала кофе.
— Значит, две недели, — повторила она, когда я замолчала. — И ни слова, телефон выключен.
— Ни слова, — подтвердила я.
— Тогда тебе нужна временная опека. Без неё ты официально никто. Ни в школе, ни в поликлинике.
— Это сложно оформить?
— Непросто. Но возможно. Я помогу. Пиши, что нужно: свидетельства о рождении детей. Они у тебя?
— Нет. Только то, что Ирина оставила. То есть ничего не оставила.
Любовь Михайловна поставила кружку.
— Ладно. Сначала идём в органы опеки, объясняем ситуацию. Заявление от тебя как от бабушки, факт оставления детей без попечения. Дальше посмотрим.
Я кивнула. В голове было тихо и как-то пусто, но я понимала: раз есть конкретный шаг, надо его делать.
— Любаша, — сказала я у порога. — Я даже не знаю, благодарить тебя как.
— Потом поблагодаришь, — она отмахнулась. — Сначала сделаем дело.
***
Органы опеки оказались загруженным учреждением в серовато-жёлтом здании. Очередь, запах казённого линолеума, молодая инспектор с усталыми глазами. Но она слушала внимательно, задавала нужные вопросы, не торопила. В итоге сказала, что оставление детей бабушке добровольно с устного согласия, без документов и исчезновение матери, это ситуация, требующая официального оформления.
Временную опеку оформляли почти три недели. Это были три недели бумаг, справок, двух визитов комиссии в мою «хрущёвку» и одного разговора с Денисом, которого мягко расспрашивали о жизни дома. Денис отвечал скупо, но по делу. Потом ко мне подошёл и спросил вполголоса:
— Они нас не заберут?
— Куда? — не поняла я.
— Ну, в интернат или куда там.
Я остановилась, посмотрела на него.
— Нет, — сказала я твёрдо. — Не заберут. Я этого не допущу.
Он снова стал смотреть в стену, как тогда за гречкой. Но что-то в его лице чуть разжалось.
***
За это время жизнь в двухкомнатной «хрущёвке» перестроилась, хочешь того или нет. В большой комнате я поставила раскладушку для Дениса, Катя спала на диване, Илью каждую ночь я укладывала в своей кровати, а сама устраивалась на кресле с пледом. Это было неудобно, спину к утру ломило, но иначе Илья просыпался и начинал плакать.
Будильник звонил в половину восьмого. Потом начиналась цепочка: умыть Илью, собрать Дениса, накормить всех троих, заплести Катю, найти Денисов учебник по окружающему миру, который он вечно куда-то девал, обуться, не забыть сменку, не забыть термос с чаем для Кати. В школу шли пешком, потому что на маршрутку уходило лишнее время. До школы восемь минут быстрым шагом, Илья этот темп не держал. Так что в школу мы шли пятнадцать минут, а потом я ещё брела обратно с Ильёй, и это уже двадцать, потому что он хотел потрогать каждый сугроб.
В магазин я ходила теперь с расчётом на пятерых. Пенсия у меня небольшая, я как-то не думала никогда о том, чтобы кормить троих детей. Но считала, не жаловалась. Гречка, картошка, яйца, капуста. Курица целиком, которую можно пустить на три блюда. Молоко. Творог. От кур я отказалась в пользу куриного фарша, из него пельменей налепить можно.
Про пельмени отдельно.
Это получилось случайно. Катя однажды в воскресенье ходила за мной хвостом по кухне и в конце концов сказала:
— Баба Лена, а что ты делаешь?
— Тесто завожу.
— Зачем?
— Пельмени буду лепить. Поможешь?
Она помогла. Точнее, сначала больше мешала, лепила криво, тесто рвалось, начинка вываливалась. Я не ругала. Показывала, как защипывать краешек. Она старалась. Потом подтянулся Денис, встал рядом, попросил тоже. Илья забрался на табуретку и тыкал пальцем в тесто, имитируя лепку, но по факту просто делал дырки.
— Илья, ты это, — сказал Денис, — ты портишь заготовки.
— Я леплю, — возразил Илья с достоинством.
— Ты делаешь дырки.
— Это такая форма.
Я засмеялась. Не потому что было смешно, то есть смешно тоже, но просто потому что давно не смеялась, и это само собой вышло. Катя поглядела на меня и тоже засмеялась. Денис не засмеялся, но уголки рта у него дрогнули.
Пельмени получились разные по форме. Зато съели все подчистую.
***
Где-то в начале третьей недели, вечером, когда Илья уже спал, а Денис сидел с учебниками, Катя пришла ко мне на кухню. Я мыла посуду. Она взобралась на табуретку и положила передо мной лист бумаги.
— Посмотри.
На листе был нарисован дом. Из трубы шёл дым. Рядом с домом три фигурки: одна большая, в синем, и две поменьше. Подписи карандашом. Денис, Катя, Илья.
Я вытерла руки о полотенце.
— А это кто, большой?
— Ты, — сказала Катя.
— Понятно. А папа где?
— Папа в море.
— А мама?
Катя взяла рисунок и некоторое время смотрела на него. Потом сложила пополам.
— Мамы нет, — сказала она просто. Не с обидой, не с болью. Констатировала факт.
Я не знала, что говорить. Поэтому просто взяла её к себе на колени и обняла. Она сидела тихо, не вырывалась. Из комнаты доносилось, как Денис переворачивает страницы.
— Баба Лена, — сказала она через какое-то время, — ты же нас не прогонишь?
— Катенька, — сказала я. Голос у меня дрогнул чуть-чуть. — Нет. Не прогоню.
Она кивнула, соскользнула с колен и ушла спать. А я ещё долго стояла у раковины.
***
Про Дениса расскажу отдельно. С ним было труднее всего. Не в смысле плохого поведения: он вёл себя нормально, учился исправно, за Ильёй приглядывал с какой-то взрослой серьёзностью, которую неловко было видеть в десятилетнем ребёнке. Но он молчал. Почти всё время молчал, смотрел в стену или в окно, и я не понимала, что происходит у него внутри.
Однажды я застала его поздно вечером за столом. Он не спал и не читал, просто сидел.
— Денис, — сказала я тихо. — Поздно уже.
— Я знаю.
— Ложись.
Он не пошевелился. Я подошла, села рядом. Мы помолчали.
— Ты злишься на маму? — спросила я.
Долгая пауза.
— Нет, — сказал он. Потом, ещё через паузу: — Не знаю.
— Понятно.
— Баба Лена, она вообще вернётся?
Я не солгала ему. Десятилетнему мальчику не надо лгать, это я поняла ещё когда сама работала учительницей младших классов. Они чувствуют, когда взрослые говорят не то, что думают.
— Я не знаю, — сказала я. — Но папа скоро свяжется. И тогда всё будет понятнее.
Он подумал. Потом встал и пошёл к раскладушке.
— Спокойной ночи, — сказал он.
— Спокойной ночи, Денюша.
Он остановился в дверях на секунду. Почти обернулся. Потом не обернулся и ушёл. Но это «почти» я запомнила.
***
В декабре я купила ниток и связала Илье шапку. Такую смешную, с маленьким помпоном. Он её надел и не снимал до самого вечера, даже в помещении. Ходил по квартире в шапке и изображал какого-то зверя, судя по звукам. Катя потребовала себе такую же. Я пообещала к Новому году.
Вот так и жили. Я шила, пекла, готовила, мыла, укладывала, поднимала, собирала и разбирала. Ноги к вечеру гудели, спина болела, вечером я садилась в кресло и чувствовала себя совершенно выжатой. Но не пустой. Это важное различие, я сейчас понимаю: усталость бывает разная. Одна, когда ты устала и внутри тоска и пустота. Другая, когда ты устала, но внутри что-то живое. Вот это второе я и чувствовала.
Примерно на пятой неделе мне позвонили из крюинговой компании: Григорий вышел на связь из порта, ему передали моё сообщение, он перезвонит при первой возможности.
Я ждала.
***
А потом однажды в воскресенье, примерно через восемь недель после той пятницы с ромашковым чаем, снова позвонили в дверь. Громко. Несколько раз подряд.
Я шла из кухни, вытирала руки. Дети были в комнате, Денис читал, Катя рисовала, Илья строил из кубиков что-то архитектурное.
Открыла дверь.
Ирина стояла на пороге. С загаром. Зимой, в декабре, с ровным золотистым загаром. Пальто красивое, явно новое, маникюр свежий, розово-бежевый. Волосы уложены. Пахло чем-то дорогим.
Мы смотрели друг на друга.
— Здравствуйте, Елена Васильевна, — сказала она.
— Здравствуй, — сказала я.
— Я приехала за детьми.
Вот так. Без предисловий. Без объяснений. «Приехала за детьми».
Я не отошла от двери.
— Откуда загар? — спросила я.
Ирина чуть поморщилась.
— Я была на Бали. Я вам объясню.
— Это сейчас Бали зимой, в декабре.
— Да. Мне нужно было. Я объясню. Где дети?
— Ирина, — сказала я, и сама удивилась своему голосу. Ровному, тихому, без дрожи. — Ты оставила троих детей с одним мандарином на «два-три дня». Прошло восемь недель. Телефон был выключен. Ни одного звонка.
— Я понимаю, что вы злитесь, — она заговорила быстрее. — Я понимаю. Просто мне было очень плохо, я была на грани, мне нужно было полностью выключиться, я открыла чакры, я нашла себя заново, я вернулась другим человеком. Вы не можете этого понять, потому что вы другого поколения, но выгорание это серьёзная вещь.
— Я не отдам тебе детей.
Она замолчала. Смотрела на меня.
— Что?
— Я не отдам тебе детей. Не сейчас. Не вот так, с порога.
— Елена Васильевна, — голос у неё изменился, стал другим. — Это мои дети. Вы не имеете права. Я сейчас вызову полицию.
— Вызывай, — сказала я. — Я оформила временную опеку. Официально. У меня есть все документы. Вызывай полицию.
Она открыла рот. Закрыла. Открыла снова.
— Вы не могли. Без моего согласия.
— Ты исчезла на восемь недель, Ирина. Дети без документов, без вещей, без известий о матери. Органы опеки оценили это как оставление.
Из комнаты выглянул Денис. Посмотрел на мать. Потом на меня. Я покачала головой. Он ушёл обратно, прикрыл дверь.
— Дети! — крикнула Ирина в сторону коридора. — Дети, это мама, идите сюда!
Тишина.
— Дети! Катя, Денис, Илья!
Никто не вышел.
Ирина посмотрела на меня. В её глазах было что-то, что я не могу назвать злостью. Скорее растерянность. Она явно не ожидала такого. Думала: приедет, заберёт, и всё. Два месяца прошло, баба Лена добрая, отдаст.
— Это неправильно, — сказала она. Уже тише. — Это мои дети.
— Да, — согласилась я. — Твои. И именно поэтому мы должны сделать всё правильно. Не с порога, Ирина.
В этот момент в кармане у меня завибрировал телефон.
Я посмотрела на экран. Незнакомый номер, начинался с другого кода.
— Подожди, — сказала я Ирине. — Мне надо ответить.
— Кто там важнее детей? — с горькой иронией бросила она.
Я нажала кнопку. Включила громкую связь. Прямо в прихожей, при ней.
— Мама? — голос Григория. Далёкий, с помехами, но это был он. — Мама, это я. Я в порту, у меня десять минут. Что случилось, мне сказали срочно.
— Гриша, — сказала я. — Ирина стоит рядом со мной. Слушай внимательно.
Помехи. Пауза.
— Что? Ирина где?
— Здесь. У меня дома. Приехала за детьми. Гриша, дети у меня уже восемь недель. Ирина оставила их в ноябре, сказала на два дня, и пропала. Телефон был выключен. Она была на Бали.
Долгое молчание. Такое долгое, что я уже подумала, связь прервалась.
— Гриша?
— Я здесь. — Голос другой. Как будто что-то изнутри перестроилось. — Мама, дети живы, здоровы?
— Живы, здоровы, учатся, едят, спят.
— Ирина. — Теперь он обращался к жене. — Ирина, ты меня слышишь?
Ирина стояла белее мела под загаром. Золотистая кожа вдруг стала неуместной.
— Гриша, — начала она, — подожди, ты не понимаешь ситуацию. Я объясню. Мне было очень плохо, я на грани была, помнишь, я тебе писала ещё в октябре, что я устала, что мне нужно...
— Ты бросила детей, — сказал Григорий. Спокойно. Даже слишком спокойно. — Трёх детей. Десяти, семи и четырёх лет. На восемь недель.
— Я оставила их с бабушкой! Не на улице! С бабушкой!
— Без предупреждения. Без документов. Без связи. Мама не знала ни сколько ты пробудешь, ни где ты. Восемь недель.
— Гриша...
— Мама, — снова к ней. — Не отдавай детей. Я вылетаю. Подаю на развод.
Ирина издала звук. Не слово, просто звук.
— Подожди, — заговорила она. Торопливо, срываясь. — Гриша, это решение нельзя принять за десять минут, ты в шоке, ты не знаешь всего. Я объясню. Я понимаю, что я поступила неправильно, я признаю. Но развод это...
— Я лечу, — сказал Григорий. — Мама, жди.
Связь прервалась.
Прихожая была очень тихой.
Ирина смотрела на мой телефон. Потом на меня. Что-то в её лице дрогнуло, рассыпалось, и она вдруг стала выглядеть не как ухоженная женщина с Бали, а как человек, который только что столкнулся со стеной.
Из комнаты вышел Илья.
Он увидел мать. Остановился. Посмотрел на неё долгим взглядом, каким очень маленькие дети умеют смотреть на то, что они ещё не умеют назвать. Потом пошёл ко мне. Обхватил мою ногу руками и уткнулся лбом в мою юбку.
У меня внутри что-то такое случилось в этот момент. Не радость. Не торжество. Просто что-то очень тихое и очень твёрдое.
Я наклонилась и подняла Илью на руки.
— Ирина, — сказала я. — Иди. Разбирайся с мужем.
— Но дети, — начала она.
— Дети здесь. Здоровы. Никуда не денутся. Иди.
Она ещё секунду смотрела на меня. На Илью. Сделала шаг к нам, протянула руку. Илья отвернулся.
Ирина опустила руку. Развернулась. Пошла к двери. Оглянулась на пороге, но ничего не сказала. Дверь закрылась.
Я стояла в прихожей с Ильёй на руках. За стеной в комнате было тихо. Потом оттуда раздался смех, Катин, звонкий, неожиданный. И Денисов голос:
— Нет, смотри, смотри, сюда смотри.
— Покажи, — захихикала Катя.
Какой-то фокус, видимо. Денис недавно нашёл в школьной библиотеке книжку про фокусы, ходил с ней везде.
Я прижала Илью к себе. Он тёплый, тяжёлый, немного сопит носом.
***
Потом был вечер. Долгий, тихий декабрьский вечер. Я приготовила ужин. Мы поели вчетвером, почти молча, но молчание было другим. Не напряжённым, не осторожным, просто молчание. Я убрала со стола. Илью уложила, он заснул быстро, не капризничал.
Катя сидела у меня на кухне, пока я мыла посуду. Рисовала что-то в своём блокноте, который я ей купила в октябре. Хороший блокнот, с твёрдой обложкой, она его берегла.
— Баба Лена, — сказала она.
— Что?
— Папа приедет?
— Да, скоро приедет.
— А мама?
Я не ответила сразу. Вытерла чашку, поставила на полку.
— Пока не знаю, Катенька.
Она подумала. Снова взялась за карандаш.
— Ладно, — сказала она.
Вот это «ладно» меня и задело. Не плохо задело. Просто. Семилетняя девочка говорит «ладно» про маму. Что в этом «ладно» было, я не берусь расшифровать. Может, и хорошо, что не берусь.
***
Поздно вечером я зашла в ванную и случайно задержалась перед зеркалом. Не специально. Просто встретилась с собой взглядом и не ушла сразу.
Шестьдесят восемь лет. Морщины, которые раньше меня расстраивали. Седые волосы. Под глазами темновато. Похудела немного, потому что готовила детям, а сама иногда забывала поесть нормально.
Но смотрела я на себя и почему-то улыбалась. Не потому что довольна собой или горжусь. Просто.
Я ещё не знаю, что будет дальше. Приедет Григорий, начнётся что-то новое, другое, и не факт, что простое. Развод, дети, опека, суды, может быть. Ирина исчезнет или появится снова, и это будет по-своему тяжело для детей, как бы они ни держались. Катино «ладно» не отменяет того, что мама есть мама, и что-то внутри каждого из них с этим разбирается каждую ночь.
Я выключила свет в ванной.
В большой комнате было слышно, как Денис тихо смеётся над чем-то. Наверное, над своими же фокусами.
Я взяла Илью на руки, он пошевелился, но не проснулся, только вздохнул и устроился поудобнее у меня на плече. Тёплый. Сопит.
Я подошла к двери, за которой скрылась Ирина несколько часов назад. Постояла. Не знаю, зачем. Может, хотела что-то сказать ей вслед, хотя её давно не было. Может, просто нужно было постоять.
— Ну вот и ладненько, — сказала я тихо. В закрытую дверь. Ни к кому конкретно.
А за стеной Катя засмеялась вдруг. Звонко, от души, по-настоящему, первый раз за все эти долгие недели.
— Денис! — кричала она сквозь смех. — Денис, ну это же не фокус, ты просто прячешь за спину!
— Это искусство отвлечения внимания! — с достоинством отвечал он.
— Нет, это жульничество!
— Это называется иллюзионизм!
Илья на плече чуть пошевелился. Я прижала его крепче и пошла к себе.
Чайник на кухне был ещё тёплый.