— Слушай, ну я не знаю, что со мной не так, — сказала Ирина в трубку и тут же поправила себя: — Нет, я знаю. Я просто не умею сказать «нет». Вот в чём вся история.
— Подожди, — Галя говорила медленно, она всегда так делала, когда считала, что разговор важный. — Расскажи сначала, сколько он уже у тебя живёт.
— Месяц.
Пауза.
— Месяц, Ир.
— Я слышу, что ты говоришь. Я и сама всё слышу.
— И что он говорит?
— Ну что говорит. Что вот-вот, что уже почти, что риелтор нашёл вариант. Каждые три дня новый риелтор и новый вариант, который «почти».
Ирина Сергеевна стояла у кухонного окна и смотрела на свои орхидеи. Их было семь штук, все на подоконнике, и у одной как раз начинал набухать новый бутон, такой плотный и тёмно-розовый, что хотелось его потрогать. Она не трогала. Знала, что нельзя.
— Ты понимаешь, что ты сама себе это устроила? — спросила Галя без всякой злобы, просто как факт.
— Понимаю.
— И что будешь делать?
— Не знаю, — сказала Ирина честно. — Вот в этом и проблема. Стою и не знаю.
За стеной в гостиной работал телевизор. Виктор смотрел какое-то ток-шоу с громкими голосами и ещё более громкой музыкой между фрагментами. Ирина купила эту квартиру тринадцать лет назад, сразу после развода, и всегда в ней была тишина. Она её берегла. Тишину, не квартиру. Квартира была просто квартира, двушка на восьмом этаже в спальном районе, ничего особенного. Но тишина в ней была её собственная, домашняя, живая.
Сейчас тишины не было.
— Галь, я тебе потом позвоню, — сказала она. — Он пришёл, кажется, ужинать собирается.
— Ир.
— Что.
— Ты только не начинай готовить.
— Да ладно тебе.
— Ир.
— Хорошо, хорошо. Пока.
Она убрала телефон в карман халата и пошла в гостиную.
***
Виктора она не видела лет двадцать, наверное, даже больше. В молодости они вращались в одной компании, ходили в походы, на какие-то вечеринки, пели под гитару на чужих кухнях. Он тогда был такой вот живой и смешной, рассказывал анекдоты лучше всех, знал все имена всех гитаристов всех рок-групп и страшно этим гордился. Ирина его особо не замечала, у неё тогда был Коля, потом другой Коля, потом Сергей, за которого она и вышла. Просто один из тех людей из молодости, которые есть в жизни и потом куда-то деваются.
Он позвонил в октябре, в пятницу вечером, когда она как раз пересаживала одну из орхидей. Увидела незнакомый номер, хотела сбросить, но что-то остановило.
— Ира, привет, это Виктор. Витя Корнеев, мы в турклубе вместе были. Помнишь?
Она помнила смутно. Имя было, лицо было где-то на краю памяти, но не больше.
— Помню, — сказала она.
— Слушай, я у вас в городе. Тут такая история получилась, у меня с жильём проблема временная. Ты не знаешь, может, есть кто сдаёт недорого?
Потом она много раз прокручивала этот момент. Он спросил, нет ли кого, кто сдаёт. Не её квартиру. Просто вообще. И она могла сказать: нет, не знаю, извини. Могла сказать: напиши в группу объявлений, там всё есть. Могла вообще что угодно. Она же не обязана была.
Но она сказала:
— А что за история?
Вот это слово «а» и определило всё. Потому что после «а» Виктор начал рассказывать.
Они встретились в тот же вечер в кафе у метро. Он выглядел усталым и немного растерянным, как человек, у которого резко поменялся привычный распорядок. Рассказал, что развёлся три года назад, что жил у сестры, что сестра теперь продаёт квартиру и переезжает, что денег на съём сразу нет, потому что задержали зарплату, что ищет работу получше, что риелтор обещал показать варианты на следующей неделе. Говорил спокойно, без надрыва, и в этом была особая убедительность: не просит, просто объясняет ситуацию.
— Ну и не знаю, — сказал он в конце, уставившись в чашку. — Может, у кого из наших есть угол свободный. На недельку, пока не разберусь.
Ирина выпила свой кофе. Подумала секунду. Потом сказала:
— У меня две комнаты. Одна не занята.
Она и сейчас не могла объяснить, почему так получилось. Потому что пожалела? Наверное. Потому что жалость у неё была встроена куда-то глубоко, на уровне рефлекса, ещё с детства. Мама говорила: не проходи мимо, помоги. Она и не проходила. Всю жизнь не проходила. Кормила, подвозила, выслушивала, одалживала деньги, которые потом не возвращали. Её дочь Оля говорила: «Мам, ну тебя же используют». Ирина говорила: «Не используют, просто у людей бывают трудности».
Бывают. Это правда. Но вот тут, наверное, стоило чуть лучше разобраться, у кого именно и насколько настоящие.
Виктор въехал в субботу утром. Принёс одну большую сумку и пакет с какими-то вещами. Огляделся в прихожей и сказал:
— Хорошо у тебя. Уютно.
— Ванная вон там, — сказала Ирина. — Полотенце я положила на полку. Ключ один, запасного нет, так что договаривайся со мной по времени.
— Конечно, конечно, — кивнул он быстро. — Я тихий, не беспокойся.
Первые три дня он действительно был тихий. Уходил куда-то по делам, приходил к вечеру, здоровался, спрашивал, не мешает ли телевизор. Ирина работала за ноутбуком в своей комнате, вечером пила чай с бергамотом, смотрела один сериал, к которому пристрастилась этой осенью. Жизнь почти не изменилась. Она даже подумала, что напрасно беспокоилась.
На четвёртый день он занял ванную в восемь утра и вышел в двадцать минут десятого. Ирина ждала в халате у двери и опоздала на созвон с главным бухгалтером на десять минут. Ничего страшного, конечно. Но она привыкла не опаздывать.
— Виктор, — сказала она в тот же день вечером, — я обычно в ванной в начале девятого. У меня работа по расписанию.
— Понял, понял, — сказал он и поднял руки в знак принятия. — Не вопрос. Я буду после.
На следующий день он снова вышел в половину десятого. Ирина постояла у двери, потом пошла умываться на кухне. Сказала себе, что это временно.
***
К концу первой недели он упомянул риелтора мельком: «Он что-то нашёл, но надо посмотреть». К середине второй недели риелтор куда-то пропал из разговоров. Зато появилась история про задержанную зарплату, которая теперь задерживалась сильнее прежнего. Ирина слушала, кивала, говорила «понятно». Спрашивать напрямую, когда он съедет, было как-то неловко. Она боялась показаться чёрствой. Человек без жилья, в ноябре, что ж это такое.
Она позвонила Оле. Дочь жила в другом городе, замужем, двое детей, вечно занята.
— Мам, ну ты сама позвала, — сказала Оля сразу.
— Я знаю.
— И что ты хочешь, чтобы я тебе сказала?
— Не знаю. Просто рассказать хотела.
— Мам, ты взрослый человек. Скажи ему: Виктор, мне нужно, чтобы ты съехал к такому-то числу. Всё.
Это звучало просто. По телефону вообще всё звучит просто. Ирина положила трубку и подумала, что Оля права. Потом пошла на кухню, поставила чайник, достала зефир, посмотрела в окно на серый ноябрьский двор. Виктор пришёл через полчаса, принёс пакет с едой из магазина, положил на стол, сказал: «Купил кое-что». Ирина посмотрела в пакет: там были сосиски, батон, дешёвые консервы и бутылка газировки. Она не ела консервы и газировку не пила, но сказала «спасибо».
Сказать про число она не смогла. Не в тот вечер.
Примерно тогда же начался сыр.
Она раз в неделю покупала в маленьком магазине у парка сыр «Луговые», выдержанный, дорогой, который там привозили с местной фермы. Брала небольшой кусок, граммов сто пятьдесят, ела по утрам с хлебцами и кофе. Это была маленькая её радость, такой ритуал.
Однажды утром она пришла на кухню, открыла холодильник и увидела, что от куска осталась примерно треть. Она точно помнила, что взяла меньше половины вчера. Значит, кто-то ел ночью. Она постояла, закрыла холодильник. Решила не говорить. В следующий раз положила сыр в маленький контейнер и убрала на верхнюю полку, за пакет с морковкой. Через три дня контейнер стоял на виду, крышка была сдвинута. В контейнере пусто.
Она снова решила не говорить.
Почему, Ирина Сергеевна? Вот в чём вопрос. Почему она каждый раз решала не говорить? Она думала об этом потом, много раз. Ответ был такой: она не хотела конфликта. Не хотела видеть его смущённое лицо, его оправдания, или, ещё хуже, обиду. Она была уверена, что любой разговор про сыр закончится тем, что она сама же будет чувствовать себя мелочной. Вот скажет: «Виктор, ты съел мой сыр», и что? Он скажет «ой, извини», и она будет стоять с этим своим сыром как последняя мелочная тётка. Не хотела так. Лучше молчать.
Галя потом скажет ей: «Ир, ты понимаешь, что это и называется — когда тебя используют? Не потому что ты злая или хорошая, а потому что ты молчишь».
Но это будет потом.
***
В середине ноября в её жизни появился запах.
Она пришла домой с прогулки, открыла дверь, и первое, что почувствовала, был этот запах. Не резкий, но устойчивый, такой, который въедается в шторы и остаётся. Она прошла на кухню, посмотрела на подоконник: там стояло блюдце, красивое, из её коллекции с синим рисунком, и в нём лежало несколько скрученных окурков.
Ирина взяла блюдце двумя пальцами, отнесла в ванную, вылила содержимое в унитаз, промыла блюдце под горячей водой с мылом три раза. Потом открыла форточку, потом вторую. Зашла в комнату к Виктору, постучала в открытую дверь.
— Виктор, я прошу тебя не курить в квартире.
Он лежал на кровати, смотрел что-то в телефоне.
— Да я в форточку, — сказал он, не отрываясь от экрана.
— Я прошу не курить в квартире, — повторила она, — ни в форточку, нигде. Выходи на улицу, пожалуйста.
— Ладно, ладно, — сказал он. Тон был такой, каким говорят с человеком, который беспокоится по пустякам.
После этого она три дня не нашла окурков на кухне. Нашла в туалете. Кто-то смывал их в унитаз, но запах оставался.
Она поставила в туалете маленький ароматизатор в виде белой ракушки, который стоял у неё в шкафу с прошлого года. Потом купила новый, с запахом эвкалипта. Ракушку убрала обратно в шкаф.
По утрам она стала вставать на полчаса раньше, чтобы успеть в ванную до Виктора. Это помогало примерно через день: он иногда просыпался раньше неё. Она не понимала, чем он занимается с утра в ванной так долго, но не спрашивала.
По вечерам она уходила в свою комнату и закрывала дверь, потому что телевизор в гостиной работал постоянно. Виктор смотрел всё подряд и переключал каналы с такой скоростью, что звук менялся каждые несколько секунд. Однажды она вышла попить воды в полночь и обнаружила его спящим на диване с работающим телевизором, где шло что-то про автомобили с громкой рекламой посередине.
Она выключила телевизор. Он не проснулся.
Вернулась к себе, легла, не смогла уснуть. Лежала в темноте и думала о том, что ещё три месяца назад в это время она бы делала: скорее всего, тоже лежала и смотрела кино на ноутбуке. Или пила чай и читала. Или просто лежала в тишине и слушала, как работает батарея. Это было её время, её тишина, её квартира. Сейчас она лежала и прислушивалась: не проснётся ли он, не включит ли снова.
Вот тогда она впервые поняла, что что-то не так. Не то что Виктор плохой. Просто её жизнь куда-то сдвинулась, и она в ней больше не была хозяйкой.
Она написала Гале в мессенджере: «Ты завтра свободна? Надо поговорить».
Галя ответила через минуту: «Всегда. В одиннадцать в Ботаническом саду?»
«Да».
***
Они сидели на скамейке в оранжерее, где было тепло и пахло землёй и зеленью. Ирина любила это место: сюда можно было прийти в ноябре и чувствовать себя немного в другом времени года.
Она рассказала всё: и про сыр, и про ванную, и про запах, и про телевизор.
Галя слушала, не перебивала. Потом спросила:
— Ты ему сказала про сыр?
— Нет.
— Про запах?
— Сказала, что нельзя в квартире. Он вроде стал меньше.
— Вроде.
— Галь, ну он не злой человек. Просто у него сейчас трудно.
— Слушай, — Галя повернулась к ней, — я тебя очень люблю, ты знаешь. Но ты сейчас говоришь вещи, которые ты говоришь уже лет двадцать о разных людях. «Он не злой». «У неё трудно». «Им сейчас нелегко». Ир, а тебе как?
Ирина молчала.
— Вот именно, — сказала Галя. — Ты ни разу не сказала, каково тебе. Про сыр говоришь, про ванную, а про себя не говоришь.
— Да я... — Ирина запнулась. — Устала немного. Напряглась. Не выспалась.
— Ты устала, напряглась и не выспалась у себя дома. За свои деньги. Вот это и есть твоя ситуация. А то, каково Виктору, пусть Виктор сам разбирается.
Ирина смотрела на большой кактус в углу оранжереи. Он стоял там, наверное, лет пятьдесят, кривой и спокойный.
— Я боюсь, что он обидится, — сказала она наконец.
— Ну и пусть обидится.
— Это легко говорить.
— Легко, — согласилась Галя. — Потому что это не мой дом. Если бы это был мой дом, мне было бы не легко. Но я бы всё равно сказала. Потому что это мой дом.
Они посидели молча. Мимо прошла женщина с коляской. Где-то капала вода.
— Личные границы это не грубость, — сказала Галя. — Это просто... где ты заканчиваешься и начинается другой человек. Ты своё место знаешь?
— Знаю, — сказала Ирина, хотя не была уверена.
— Ну вот и скажи ему. Вежливо, спокойно. Скажи: Виктор, мне нужно, чтобы ты нашёл жильё к первому декабря. Или к какому ты там хочешь. Поставь дату.
Ирина кивнула. Она знала, что Галя права. Она вообще всегда знала, что надо делать. Это было не знание проблемой. Проблемой было что-то другое.
***
Вечером того же дня она вернулась домой, разулась в прихожей, повесила пальто. Виктор сидел на кухне и ел хлеб с чем-то из банки.
— Виктор, — сказала она.
Он поднял голову.
— Мне нужно, чтобы мы договорились о дате. Когда ты планируешь найти жильё?
Он положил хлеб на тарелку.
— Ну вот риелтор говорит, что на следующей неделе будет один вариант, надо посмотреть.
— Хорошо. Давай так: если на следующей неделе не получится, ты начинаешь искать сам, без риелтора. Есть сайты, есть объявления. К первому декабря мне нужно знать, что ты переезжаешь.
Он посмотрел на неё немного иначе, чем обычно. Не обиженно, но как-то оценивающе.
— Ты торопишь?
— Нет, — сказала она ровно. — Я просто ставлю дату.
— Понятно, — сказал он.
Ирина пошла к себе в комнату, закрыла дверь и несколько минут сидела на краю кровати. Руки чуть дрожали. Не от страха, от чего-то другого, от усилия, наверное. Она не привыкла. Мышца, которой давно не пользовалась.
Первое декабря пришло и ушло. Виктор никуда не переехал. Сказал, что вариант сорвался, что деньги вот-вот придут, что ещё неделю, ну две максимум.
Ирина не повторила разговора. Она не знала, почему. Что-то в ней снова сдало. Может, она решила, что уже сказала и этого достаточно. Может, не хотела скандала. Может, просто устала думать об этом.
Она купила новый сорт чая, имбирный с кардамоном, заварила его в любимой кружке с синим петухом, которую привезла когда-то с рынка в маленьком городке. Сидела вечером у окна, смотрела на огни двора. Орхидея на подоконнике наконец раскрылась, тёмно-розовая, почти вишнёвая. Ирина долго на неё смотрела.
Вот так жизнь и шла: рядом с кем-то посторонним, в собственном доме.
***
Это случилось в первые числа декабря, в пятницу.
Она вернулась из магазина раньше обычного. Магазин «Магнолия» закрылся на час раньше по каким-то своим причинам, она поехала в другой, на другой улице, и купила там всё, что планировала, плюс ещё баночку мёда и маленький букет хризантем. Поднялась на лифте, вошла в квартиру.
Услышала голоса.
Мужские, несколько. И смех. Такой громкий, пустой смех.
Она прошла в прихожей, сняла пальто, поставила пакеты. Из гостиной несло застоявшим воздухом, в котором смешалось несколько запахов сразу: еда, чужой пот, что-то ещё, неприятное.
Она толкнула дверь в гостиную.
За столом сидели четверо. Виктор и трое незнакомых мужчин. На её льняной скатерти, которую она купила в интернет-магазине ещё три года назад и хранила как могла, потому что лён хороший стирать нельзя как попало, лежали обрывки упаковок, крошки, на белом полотне расплывалось тёмное пятно.
На её столе стояли чужие стаканы, чужая еда, чужие руки лежали на её скатерти.
Один из мужчин обернулся. Посмотрел на неё так, как смотрят на что-то необязательное. Потом сказал что-то вполголоса остальным, те засмеялись.
Ирина не расслышала слов. Но она поняла интонацию. Это была та интонация, которой мужчины иногда говорят о женщинах, которые, по их мнению, им что-то должны. Или ничего не значат.
Внутри неё произошло что-то странное. Не горячее и не острое. Что-то тихое и очень твёрдое. Как когда долго несёшь тяжёлое и вдруг ставишь на пол. Не с облегчением, а просто: всё, хватит.
— Виктор, — сказала она.
Он поднял голову. В глазах было лёгкое удивление, что она пришла раньше, но не тревога.
— А, Ир, вот познакомься, это...
— Нет, — сказала она. Тихо, но он остановился на полуслове. — Все уходят. Прямо сейчас.
— Ты чего, — сказал он с улыбкой, как будто это была шутка, — это же...
— Я вызываю полицию.
Она достала телефон. Набрала 02. Не пригрозила, не подняла голос. Просто начала набирать.
Может, что-то в её лице было такое, что они поняли: она не шутит и не торгуется. Один из мужчин встал быстро, другой начал собирать куртку. Третий сказал Виктору вполголоса что-то вроде «ну ладно, давай», и они пошли к выходу.
Виктор остался. Он смотрел на неё с обиженным и непонимающим видом.
— Ир, ну подожди, это просто ребята...
— И ты тоже, — сказала она.
— Что?
— Ты тоже уходишь. Сейчас. Возьми свои вещи.
— Ира, — его голос стал другим, более мягким, таким жалобным, — ну ты же добрая, ты же понимаешь. На улицу меня, в декабре. Ну куда я?
Это был тот самый момент. Она знала этот приём, даже если никогда не называла его приёмом. Апелляция к её доброте. К тому, что она не такая, чтобы вот так. К погоде за окном. К тому, что куда же он.
Она посмотрела на скатерть.
— Виктор. Ты здесь живёшь месяц. Ты обещал неделю. Ты ел мою еду, занимал мою ванную, курил в моём доме, где я тебе запрещала, а сейчас привёл чужих людей без спроса. Я прошу тебя уйти.
— Ну это же несправедливо, — сказал он, и по тому, как это прозвучало, было понятно, что он сам в это верил.
— Возможно, — согласилась она. — Но это моя квартира.
Он собирал вещи двадцать минут. Ирина стояла в прихожей. Не заходила, не торопила, просто стояла. Когда он вышел с сумкой, то задержался у двери.
— Я надеялся, что ты другая.
— Я та же, что была, — ответила она.
Он ушёл. Она закрыла дверь. Постояла секунду. Потом вернулась в гостиную.
Посмотрела на скатерть долго. Сняла её аккуратно, понесла в ванную, залила холодной водой. Пятно было большое, и она не знала, отойдёт ли. Оставила замачиваться.
Пошла в гостиную, открыла все окна. Ноябрь, то есть декабрь, то есть холод, она знала, но пусть. Взяла влажную тряпку, вытерла стол. Собрала чужой мусор в пакет. Поставила чашки в раковину. Включила любимую радиостанцию, ту, что играет джаз по ночам.
Потом поехала в хозяйственный магазин на соседней улице, купила новый замок. Вернулась, позвонила соседу Николаю Ивановичу, который всегда помогал по мелочам. Он пришёл через двадцать минут, поменял замок за полчаса, взял за работу мало, выпил чашку чая.
— Жилец съехал? — спросил он.
— Да, — сказала она.
— Бывает, — сказал он и ушёл.
Ирина вернулась в гостиную. Скатерть ещё мокла в ванной. Она легла на диван, накрылась пледом, включила ноутбук. Нашла тот сериал, на котором остановилась шесть недель назад. Нажала на кнопку.
Была почти полночь. В квартире стояла тишина, та самая, живая, домашняя. Где-то за окном шёл снег, или казалось, что шёл.
Она досмотрела две серии и уснула прямо на диване с ноутбуком.
***
Утром она достала скатерть из воды. Пятно не ушло полностью, но сильно побледнело. Она повесила скатерть на сушилку, сделала кофе, отрезала хлеб. Открыла холодильник и поняла, что сыра нет: последний кусок Виктор взял, судя по всему, ещё вчера утром.
Она оделась и пошла в маленький магазин у парка. Фермерский «Луговые» привозили по субботам. Сегодня была суббота.
Она купила кусок граммов двести, попросила не заворачивать, положила в свою сумку прямо в бумаге. По дороге домой зашла в цветочный магазинчик, купила там маленький кактус в горшке. Просто потому что захотелось.
Дома поставила кактус рядом с орхидеями. Отрезала себе сыр, сделала второй кофе, потому что первый выпила ещё до прогулки. Сидела за столом и смотрела на своих цветов, которых теперь стало восемь, и на белую скатерть, которая сохла на сушилке, и на зимний свет в окне, серый и мягкий.
Телефон молчал. Это тоже было хорошо.
***
Через неделю позвонила Тамара, которую они знали ещё по тому самому турклубу, давнему, молодёжному.
— Ир, слышала, у тебя Витька жил?
— Жил, — сказала Ирина.
— Выгнала?
— Попросила уйти.
— Правильно, — сказала Тамара коротко. — Он сейчас у Светки Борисовой. Она его пустила, говорит, на недельку.
Ирина помолчала.
— Понятно.
— Ты не жалеешь?
— Нет, — сказала Ирина. Потом подумала. — Ну. Скатерть жалко. Пятно осталось.
— Скатерть можно купить.
— Можно.
Они поговорили ещё немного о другом. Тамара рассказала, что у неё внук пошёл в первый класс, что сестра переехала на дачу насовсем, что в городе открылся новый рынок где-то на севере, там хорошие грибы. Ирина записала адрес.
После разговора она ещё немного постояла с телефоном в руке. Подумала про Светку Борисову, которую помнила плохо, маленькая такая, тихая, всегда что-то вязала на посиделках. Хотела позвонить, предупредить. Потом подумала, что предупредить о чём, собственно? О том, что человек живёт в чужом доме дольше, чем обещал? Что ест чужой сыр? Светка сама разберётся. Или не разберётся. Это её дорога.
***
Прошли ещё две недели. Жизнь вернулась в своё русло, как вода, когда убирают случайный камень.
Ирина работала по утрам, выходила гулять в обед, читала вечером. Купила в интернете новую скатерть, льняную, в мелкую полоску. Оказалось, что она даже красивее прежней. Накрыла стол.
Орхидея дала второй бутон, потом третий. Кактус стоял рядом, маленький и серьёзный.
Один раз, примерно через полторы недели после того, как Виктор ушёл, она вечером услышала звонок в дверь. Долгий, настойчивый. Она вышла в прихожей, не открывая, спросила:
— Кто там?
Тишина. Потом шаги по лестнице. Она постояла, вернулась в комнату. Легла читать. Потом отложила книгу и просто смотрела в потолок минуты три.
Скорее всего, ошиблись дверью. Скорее всего.
Она снова взяла книгу.
Примерно через неделю после этого она позвонила Гале.
— Ну как ты? — спросила Галя.
— Хорошо, — сказала Ирина.
— Правда?
— Правда. Купила новую скатерть. Сегодня ела сыр с хлебцами и кофе, всё сама, одна, в тишине.
Галя засмеялась.
— Это звучит как счастье.
— Ну, — сказала Ирина, — примерно так оно и есть.
— Не жалеешь, что пустила его тогда?
Ирина подумала. Не долго, секунды три.
— Жалею. Но не потому что пустила. А потому что долго терпела. Это разные вещи.
— Это важная разница, — сказала Галя серьёзно.
— Да. Я только недавно поняла, что это разные вещи.
Помолчали. За окном у Ирины шёл снег, настоящий, декабрьский, хлопьями.
— Слушай, — сказала Галя, — а давай в субботу в оранжерею? Там сейчас декабрьская выставка орхидей. Ты же любишь.
— Люблю, — сказала Ирина. — Давай.
— В одиннадцать?
— В одиннадцать.
Она убрала телефон, подошла к окну. На подоконнике стояли её восемь горшков: семь орхидей и один кактус. Снег за стеклом был тихий и плотный, такой, что двор внизу стал почти белым и мягким.
Ирина постояла, посмотрела на снег, на цветы, на свою кухню, на стол с новой скатертью. Потом пошла ставить чайник. Достала из шкафчика любимую кружку с синим петухом, пачку имбирного чая с кардамоном, зефир из вазочки. Один, потому что больше и не надо.
Всё было на месте.
Она налила воду, дождалась, пока закипит. Заварила чай. Взяла кружку обеими руками, немного погрелась об неё ладонями.
Потом села к окну и смотрела на снег.
***
Позже, уже когда она собиралась спать, телефон мигнул: сообщение от Оли. Дочь писала редко, но коротко и по делу.
«Мам, ты в порядке? Слышала, что тот твой знакомый съехал».
Ирина написала в ответ: «В порядке. Скатерть немного жалко. В остальном всё хорошо».
Оля прислала смайлик с сердечком.
Ирина закрыла телефон, положила на тумбочку. Выключила свет.
В квартире было тихо. Батарея чуть тикала в углу, где-то далеко гудел город, но это был тот фон, к которому она привыкла за тринадцать лет. Свой.
Она закрыла глаза. Где-то на подоконнике стояли восемь горшков, и в темноте их не было видно, но она знала, что они там.