Константин Сомов (1869 – 1939) оставил несколько автопортретов. Поздний, во многом итоговый, был написан за пять лет до смерти. Сомов здесь не вглядывается пристально в свое лицо, оно видно лишь как отражение в зеркале, да и то неполное, вдобавок оттесненное на задний план, заслоненное натюрмортом на столе.
Сомов прячется от нас, не хочет быть узнанным. Вот и его XVIII век, изображенный на многочисленных картинах, акварелях, гуашах, рисунках, - мир во многом выдуманный, «ненастоящий». Художник очень любил великого Ватто, тонко чувствовал его печаль, горечь, а порой и драматизм, скрытый за непринужденной болтовней в парках и беседках. Но его «галантные сцены», за редким исключением, лишены этого двойного дна, и персонажи больше похожи не на живых людей, но на игрушечные фигурки или марионетки, которых играющий автор размещает по своему усмотрению.
В изысканном «Вечере» мы словно наблюдаем за театральной сценой или даже смотрим на витрину с выставленными манекенами. От этого становится тревожно. «Зима. Каток» - не столько попытка передать чувство радостного веселья (Сомов не Кустодиев), сколько очередной акт кукольного спектакля. Зато пейзаж здесь, в отличие от людей-марионеток, на удивление живой – отлично передана атмосфера короткого и ясного дня.
Кажется, что в современном мире художнику было не просто неуютно, но невыносимо. Словно на Сомове всегда лежала печать отчуждения, которую не удавалось снять. Племянник художника в своих воспоминаниях писал о болезненной неуверенности дяди, «болезненном умалении своих способностей, замкнутости характера и в постоянном недовольстве собой, своей работой, своей жизнью и людьми. Среди людей, ему неинтересных, изменялась даже его внешность и принимала какой-то манекенный вид. Он отвечал, когда к нему обращались, старался держаться с возможной вежливостью, но чувствовалось, как ему это противно».
Но был и другой Сомов. Александр Бенуа говорил, что у него была «детская улыбка», а от его смеха становилось «необычайно радостно на душе». Чуткость художника, умение тонко видеть скрытое, открытость его души видны и в некоторых работах, особенно в портретах. По своему обыкновению, Константин Андреевич нередко говорил о них как о чем то «жалком» и «гадком». Особенно досталось великолепному, очень тонкому по живописи «Портрету Евфимии Павловны Носовой», одному из лучших у художника, где мы чувствуем богатый внутренний мир модели. Свой особняк Носова превратила в один из художественных центров Москвы, где устраивались литературные вечера, театральные представления, вернисажи.
Широко известен и блоковский графический портрет, но в нем великий поэт все же похож не на себя, а на некое представление о себе или вовсе на печального Пьеро.
Но, как бы ни были хороши эти произведения, вершина Сомова – знаменитая «Дама в голубом», для которого позировала одаренная художница Елизавета Мартынова, рано ушедшая из жизни из-за чахотки. Никогда, ни до, ни после, художнику не удавалось создать такого совершенного произведения. И дело не только в мастерстве, которое прекрасно видно и в других вещах. «Дама в голубом» лишь «притворяется» стилизацией под старинный портрет. Это мечта прошлом, мечта несбыточная, особенно красноречиво об этом говорит выражение лица модели – в нем нет и тени сладкой неги и томной задумчивости. Напротив, оно строгое, даже почти мученическое, чего, кажется, в живописи Сомова больше не было.
Может быть, лишь однажды, уже в начале 1920-х, он немного приблизился к этой трагической ноте, но уже смягченной, затихающей, - в картине «Фейерверк». Стоящие к нам спиной женщины словно оторваны от «праздника жизни», лишь смотрят на него как на что-то навсегда ушедшее, несбыточное.
Вскоре все это – русский пейзаж с березками, поэзия угасающих дворянских усадеб – станет недоступным прошлым и для самого Сомова. В 1923-м он покинет Россию и через 16 лет умрет в Париже. Его старый друг Бенуа, узнав об этом, с грустью напишет, что современная эмигрантская молодежь не знает даже этого имени. Что ж, от них сомовский XVIII век был так же далек, как и реальный.