«В школе я не могла ответить без запинки, когда меня спрашивали, кто моя мать и где я живу» М. Монро.
Глэдис, мать знаменитой Мэрилин Монро, назвала её Нормой в честь известной американской актрисы 1920-х годов Нормы Толмадж. Она не смогла заботиться о Норме, поэтому бедная девочка кочевала из одной семьи в другую. В 34 года Глэдис попала в психиатрическую клинику и оставила свою дочь своей подруге Грейс. Эта женщина решила, что девочка должна быть похожа на голливудскую звезду 1930-х годов Джин Харлоу, и дала ей второе имя — Джин. Грейс решила приблизить одиннадцатилетнюю Норму Джин к своему идеалу. Она обесцвечивала Норме Джин волосы перекисью водорода и красила её губы яркой красной помадой. И опять девочка не устроила очередную мать: её отправили в детский дом.
А в 20 лет Норма Джин изменила имя на Мэрилин и взяла девичью фамилию матери — Монро. Не жизнь, а полный хаос. Даже имя, которое позволяет человеку почувствовать какое-то постоянство в своей жизни и идентифицировать себя как личность, у Мэрилин зависело от желания значимого Другого.
Интересно, что в детстве, когда Мэрилин заикалась, ей особенно трудно давалось произнести звук, обозначающий букву «м», и вот в 20 лет её инициалами стала именно эта буква.
Мэрилин не была сиротой, но и не имела семьи. В детстве она была девочкой, которая потеряла счёт семьям, в которых она жила, и запуталась в женщинах, которых она считала мамами. Будучи взрослой, она вспоминала: «Когда меня отдали в детский дом, я кричала: “Нет, я не сирота”».
«Период известности был для меня очень болезненным» М. Монро.
Неустроенность жизни, смена места жительства и семьи стали привычными для Мэрилин. К 35 годам она сменила 57 мест жительства. Её единственный дом, который принадлежал именно ей, стал местом её смерти.
Желание найти любящего родителя терзало её всю жизнь. Она искала его в череде любовников, мужей, режиссёров и психоаналитиков. Ей нужен был родитель, который помог бы ей понять, кто она.
Мэрилин не могла пройти мимо любого зеркала. Она искала в отражениях себя. Ей хотелось в зеркальном отражении увидеть себя как идеальный образ, поэтому она всегда поправляла причёску, макияж, платье...
Кино было тоже зеркалом. Там было её отражение. Оно давало возможность почувствовать, что она есть, что она существует. Это волшебство могла продлить фотография. Она не смогла увидеть своё отражение в любящих глазах своей матери. Это заставило её усомниться в собственном существовании. Ей необходимо было отражение и восхищение. Восхищение превращалось в иллюзию любви. Если её не признали родители, стоит ли искать признание у всего мира? «Когда вы не принадлежите ничему и никому, как не прийти к мысли: “Я принадлежу всем, кто меня захочет!”», — говорила Мэрилин.
События детства прошлись по психике Мэрилин тяжёлым катком. Несмотря на популярность и талант, ей тяжело давались съёмки фильмов. Приступ тревоги мог застигнуть Мэрилин в любую минуту на съёмочной площадке. Она неистово грызла ногти, боролась с приступами нервного смеха и постоянно опаздывала. Мэрилин признавалась: «Я всё время опаздываю. Люди думают, что это от наглости. А на самом деле — совсем наоборот, — скажет она впоследствии аналитику. — Опаздывать — значит убеждаться в том, что ты незаменим, что все остальные ждут тебя — тебя, и никого другого».
«Женщина в полном раздрае» М.Крис
Мэрилин обратилась за помощью. Кушетка психоаналитика обещала изменить ситуацию в её жизни. Два года она работала с Маргарет Хохенберг, затем еще три — с Марианной Крис. Это были очень известные специалисты в области психоанализа того времени. Была Монро даже на нескольких сеансах у самой Анны Фрейд. До сих пор хранится впечатление Анны от личности Мэрилин Монро: «Взрослая пациентка. Эмоциональная нестабильность, повышенная импульсивность, постоянная потребность в одобрении, не выносит одиночества, склонность к депрессии в случае отвержения, паранойя с шизофреническими обострениями».
Можно утверждать, что ей не помогли эти женщины-психоаналитики. Хотя сложно сказать, какой была бы Мэрилин, не посещая психоаналитиков. Мэрилин была секс-символом, красивой, привлекательной. К тому же очень умной, её IQ зашкаливал. Она много читала, кстати, любила русскую литературу. Томик Достоевского часто лежал у её кровати. Но при этом она была очень неуверенной, эмоционально нестабильной и не имела образования. Как сложно было выдержать такую Мэрилин этим образованным и очень интеллектуальным женщинам-психоаналитикам. Им легче было спрятаться за психиатрическими диагнозами, отправить к другому специалисту или в психиатрическую больницу.
По завещанию Мэрилин Монро, именно Лондонский центр Анны Фрейд стал основным приемником ее наследства.
«Наконец-то я его нашла! Это мой спаситель!» М. Монро.
Последним её психоаналитиком был Ральф Гринсон. Он был тем последним, кто видел Мэрилин живой, и тем первым, кто увидел её мёртвой.
Гринсон, так же как и Мэрилин, сменил своё имя. В 20 лет он стал Ральфом, отвергнув имя Ромео. Так же как и Мэрилин в детстве, он мечтал стать актёром. У него не получилось стать актёром, но у него был крепкий брак и дети. Мэрилин стала известной актрисой, но была одинокой и бездетной. Пазлы сошлись. Два с половиной года Мэрилин была пациенткой Гринсона. Два с половиной года в этой неслучайной близости было много ожиданий, но закончилось всё трагедией.
Психоаналитик Гринсон, слушая драматическую историю жизни Мэрилин, решил подарить этой девочке детское счастье. Он стал заботиться о ней в реальной жизни как родитель. Он ввёл её в круг своей семьи. Стал решать её проблемы, приезжал на съёмочные площадки, чтобы успокоить, вёл разговоры после терапевтических сеансов с бокалом шампанского, приглашал её на семейные ужины... Вроде бы наконец-то бедная Мэрилин обрела то, о чём так мечтала — доброго и заботливого родителя. Но что происходило на самом деле?
«Я думал, что играл в покер, а надо было — в шахматы. Или не играть вовсе». Р. Гринсон.
Да, она мечтала о любящем родителе, но это было уже невозможно. Детство нельзя вернуть и перепрожить заново. Можно только отгоревать и оплакать. Рядом с Гринсоном она погружалась в своё детское состояние, где у неё царил сплошной хаос. Мэрилин погружалась в мир, где не было для неё опоры. Она сама говорила о себе как о «суперздании без фундамента». Гринсон, организовав «счастливое детство» для Мэрилин, ввел её в состояние детской беспомощности.
Обратной стороной заботы Гринсона стал его жёсткий контроль. Он за неё принимал решения о съёмках, обсуждал контракты и даже регулировал её отношения с мужчинами.
Всё было неправдой. Она была уже взрослой, а не маленькой девочкой. И семья Гринсона всё равно была не её семьёй. Это была опять игра! Длительный отпуск, в который уехал Гринсон за несколько недель до смерти Мэрилин, заставил её столкнуться с горькой реальностью.
За поверхностным желанием быть хорошей, любимой девочкой было глубинное желание стать взрослым человеком. Люди к психоаналитикам и психологам часто приходят за чудом, чтобы исполнить детские желания, но в глубине души есть запрос — повзрослеть.
«Я принадлежу всем, кто захочет меня взять». М. Монро.
За образом великолепной Мэрилин как будто исчезает робкая и грустная Норма Джин. Мир хотел видеть в Мэрилин фантазию, что-то лёгкое, наивное и очаровательное. Она воплотила идеальную мужскую фантазию. Эта женщина носила соблазнительные наряды, мелодично пела, мнимо-наивно поднимала брови и, конечно, любила бриллианты. Загадочная улыбка, идеальная фигура, эмоциональность и... доступность. Воплощение мужского желания.
Но сколько было женщин, которые воплощали этот идеал, легкомысленных блондинок?! Но именно Мэрилин Монро до сих пор остается символом сексуальности.
Как странно, что воплощением сексуальности стала женщина, у которой практически всё искусственное. Она подвергла себя хирургическому вмешательству, перекрасила волосы, научилась правильно говорить, отработала походку, даже поменяла имя. Она воплощала для людей нечто совсем противоположное тому, что творилось у неё в душе. Эта глубоко несчастная женщина до сих пор воплощает мечту как для мужчин, так и для женщин. Может, что-то таится более важное, чем эта идеальная искусственность?
Может, мы всё-таки видим за красивой улыбкой женщины-символа не только красоту, но и боль? И в этом царстве искусственности мы всё равно чувствуем что-то очень настоящее. За сексуальностью чувствуем желание нежности, за улыбкой — глубокую печаль, за соблазнительностью — детскую наивность. Это настоящее проступает за красивой маской женщины-символа, если внимательно приглядеться. И это уже не про лёгкость и очарование, а про сложность жизни.