— Я что, в ресторане живу? Курьеры через день, баба эта с тряпками по вторникам — мы кто, олигархи?
Марина не подняла головы — раскладывала ужин по тарелкам: детям курицу с рисом, себе салат. Олег стоял в прихожей с пакетом из «Пятёрочки», из пакета торчала пачка пельменей и бутылка пива.
— Привет тебе тоже, — сказала она.
— Ты слышала, что я сказал?
— Слышала. Руки помой, дети за столом.
Сёма, восемь лет, поднял голову от тарелки:
— Пап, а ты будешь курицу? Тут много.
— Папа сам себе купил, — буркнул Олег и ушёл на кухню греметь сковородкой.
Лера, одиннадцать, посмотрела на мать молча — она в последнее время вообще много молчала и много замечала. Марина ей подмигнула: ешь, всё нормально. Хотя нормально не было уже месяца три.
Доставку она оформила в марте. Месячный пакет, ужины на четверых, тысяча с небольшим в день — выходило чуть дороже, чем готовить, но Марина выходила из дома в восемь и возвращалась в семь, и идея после работы стоять у плиты, когда можно просто открыть контейнер, перестала казаться ей преступлением против семьи. Клининг — раз в неделю, вторник, две с половиной тысячи. Из её денег. Они с Олегом жили на 50/50 с самого начала: общий счёт, куда оба скидывались на ипотеку, коммуналку, детей; всё сверху — каждый своё.
Когда-то это была его идея. «Так честнее», — говорил Олег пять лет назад, и тогда зарабатывал он больше.
Теперь больше зарабатывала она. Вот это, кажется, и был корень всего.
Олег вернулся с тарелкой пельменей, сел напротив, демонстративно полил их майонезом.
— Нормальная еда, между прочим. Не из пластика.
— Угу, — сказала Марина.
— Я серьёзно. Дети должны видеть, что мать готовит. А не вот это вот — приехало, разогрели, выкинули коробку.
— Дети видят, что мать работает, — она положила вилку. — И что в холодильнике есть еда каждый день. По-моему, неплохая картина.
— Картина, — он усмехнулся. — Ты бы себя слышала. Картина у неё.
Лера тихо сползла со стула и увела Сёму в комнату. Умная девочка. Чувствует, когда сейчас начнётся.
И началось.
— Я вот считаю, — Олег отодвинул тарелку. — Тридцать тысяч в месяц на эту твою кормёжку. Десять — на тётку с тряпкой. Сорок тысяч на ровном месте. Сорок! А потом ты мне говоришь, что мы на новую плитку в ванную «пока не тянем».
— Мы — это кто? — спросила Марина. — Доставку плачу я. Клининг плачу я. Из своих. Плитку, между прочим, тоже предлагала пополам — ты сказал, потом.
— Потому что у меня сейчас другие траты!
— Я в курсе твоих трат, — сказала она.
И вот тут стало тихо.
Потому что главная трата Олега стояла во дворе под окном — серая, пахнущая салоном, с временными номерами. «Чери» в новом кузове, взятая в кредит два месяца назад. Семьсот тысяч первый взнос — он снял их со своих накоплений, тех самых, на которые они вроде бы копили детям на будущее. Остальное — кредит на пять лет, двадцать восемь тысяч в месяц.
Объяснение было железное. «С нового года пошлины поднимут, машины подорожают на треть. Сейчас или никогда. Это не трата, это вложение».
Вложение стояло под окном и каждый месяц забирало двадцать восемь тысяч из человека, который попрекал её сорока.
— Машина — это другое, — сказал Олег, поймав её взгляд в сторону окна. — Машина останется. А твоя курица — в унитаз через два часа.
— Машина теряет двадцать процентов, как только ты выехал из салона, — сказала Марина ровно. — Это не я придумала, это любой тебе скажет.
— Опять умничаешь.
— Я не умничаю. Я просто не понимаю, почему мои сорок тысяч — это «мы олигархи», а твои двадцать восемь — это «вложение».
Олег встал. Он всегда вставал, когда крыть было нечем, — будто рост добавлял аргументов.
— Потому что я мужик и должен ездить на нормальной машине, а не на ведре! А ты — баба, и должна кормить детей нормальной едой, а не пластиком!
Вот оно. Прилетело.
Внутри поднялось горячее, знакомое — то, чего она в себе терпеть не могла, от чего потом хотелось плакать от злости, а не от обиды.
— Значит, я баба и должна, — повторила она тихо.
— Именно.
— А ездить на «Чери» в кредит — это мужик и можешь.
— Это разные вещи!
— Это одни и те же деньги, Олег! — и вот тут она всё-таки сорвалась, голос пошёл вверх. — Одни и те же! Только мои идут детям в тарелку, а твои — железке во дворе, которую ты два раза в неделю моешь как икону!
Из детской выглянула Лера. Марина махнула рукой — всё, всё, тише. Сделала вдох. Села обратно. Заставила себя взять стакан воды и выпить половину — пока пила, считала про себя до десяти. Старый приём, ещё мамин.
Олег расценил паузу как свою победу.
— Вот видишь, — сказал он почти ласково. — Сама понимаешь, что неправа. Нервничаешь — значит, чувствуешь. Давай так: доставку отменяешь, тётку отменяешь, готовишь сама, как все нормальные жёны. И в доме сразу станет спокойнее. И денег прибавится.
— На что прибавится? — спросила Марина, поставив стакан. — На твою машину?
Он не ответил. Это и был ответ.
Она смотрела на него и впервые за вечер видела не врага, а просто немного жалкого человека, которому невыносимо, что жена приносит больше. И от этого попрёки лезли изо всех щелей — не про еду они были, конечно. Еда — повод. Удобный, бытовой, понятный соседям: ишь, доставку себе заказала, готовить ленится.
Но видеть и прощать — разные вещи.
— Нет, — сказала Марина.
— Что «нет»?
— Ничего не отменяю. Ни доставку, ни клининг. Это мои деньги, и трачу я их так, как считаю нужным. Хочешь готовить детям сам — кухня свободна каждый вечер. Хочешь мыть полы — тряпка под раковиной. А указывать мне, на что я трачу своё, ты перестанешь.
— Ах вот как.
— Вот так.
Олег сделал то, что делал всегда в тупике: пошёл в атаку на самое тонкое.
— А может, ты потому и злишься, что детей-то толком не видишь? Уходишь — спят, приходишь — спят. Мать называется. Хоть бы раз нормальный ужин им сготовила, по-человечески, а не вот это вот из коробки.
Удар был рассчитан точно. Марина действительно последний год боялась, что упускает их. Что Лера растёт, а она это видит урывками.
Она помолчала. Поставила локти на стол. И сказала — уже без крика, потому что крик весь вышел:
— Сёма! Лера! Идите сюда на минуту.
Дети пришли, настороженные.
— Скажите папе, — Марина смотрела на них, — кто вас в субботу водил в кино и в «Шоколадницу»? Кто с вами проект про вулкан до полуночи клеил?
— Ты, — сказала Лера.
— А кто обещал на рыбалку и не поехал, потому что машину в детейлинг записал?
Лера посмотрела на отца. И ничего не сказала. Но это «ничего» было громче любого ответа.
— Идите, — мягко сказала Марина. — Извините, что втянула.
Дети ушли. Олег стоял красный.
— Детьми меня тыкать будешь?
— Это ты начал считать, кто им хороший родитель, — сказала она. — Я просто свела дебет с кредитом. Ты же любишь арифметику.
Он схватил со стола ключи — машинально, от руки, и они задели стакан; стакан качнулся, поехал к краю и упал на пол, разлетевшись. Вода растеклась под холодильник.
Олег посмотрел на осколки. Потом на неё.
— Сама убирай, — сказал он. — Тётка же по вторникам.
И ушёл к машине. Через минуту во дворе тихо мурлыкнул сигналкой его «вложение».
Марина сидела среди осколков и не двигалась. Внутри было пусто и звонко. Она победила в этом разговоре — знала это по тому, как он сбежал. Но никакой радости не было.
Потому что завтра будет то же самое.
И послезавтра.
Она встала, взяла веник. Стала собирать стекло — аккуратно, по кусочку. Из детской выглянул Сёма:
— Мам, ты выиграла?
Странный вопрос для восьми лет. Они слышат больше, чем кажется.
— Не знаю, малыш, — честно сказала Марина. — По-моему, никто не выиграл. Иди спать.
Она домела пол. Заказ на завтра — курица с овощами и сырники детям на завтрак — уже подтвердился в приложении. Палец сам потянулся к кнопке «отменить подписку».
Не нажала.
Закрыла приложение. Доставка приедет завтра в семь, как всегда. Клининг — во вторник. Ничего она отменять не будет — не потому что назло, а потому что права, и сама это знает, и платит за это сама.
Просто легче от этого не становилось.
Прошло три недели.
Олег ничего не отменил в своей жизни тоже. «Чери» по-прежнему сияла во дворе, по субботам он её мыл, кредит уходил двадцать восьмого числа. Доставка приезжала к Марине каждый вечер. Они существовали как два предприятия с общей бухгалтерией по ипотеке и абсолютно раздельной — по всему остальному. Разговаривали через детей и через «купи молока».
Соседка снизу, Тамара Викентьевна, у которой Марина иногда оставляла Сёму после школы, как-то сказала ей в подъезде:
— А чегой-то ваш Олег Палыч мрачный такой ходит? Машина новая, а лицо как на похоронах.
— Пошлины подняли, — сказала Марина. — С нового года. Подержанные теперь дороже стоят, чем он за свою новую отдал.
— Это как же так?
— А вот так. Угадал называется.
Тамара Викентьевна поохала и ушла к себе. Угадал он, к слову, ровно наоборот: рынок просел, и «Чери» через полгода продавали такие же, как он, только дешевле и злее.
Лера в эти три недели стала проситься к матери на работу «посмотреть, чем ты там занимаешься». Сёма перестал спрашивать, кто выиграл. Олег пару раз пытался завести разговор про «давай уже помиримся, ну что мы как чужие», но мириться предлагал на одном условии — чтоб она «перестала выпендриваться с доставкой». Марина каждый раз отвечала одинаково: «Кухня свободна». Он каждый раз обижался и уходил к машине.
Ничего не изменилось. Она не стала ни мягче, ни жёстче. Просто научилась не вздрагивать, когда хлопает дверь, и говорить «ясно» там, где раньше кричала.
В пятницу вечером курьер привёз ужин — курица, овощи, детям отдельно макароны с сыром. Марина расставила контейнеры, позвала Леру и Сёму, села с ними за стол. Олега не было — уехал куда-то на своей серой иконе.
Сёма потянулся за макаронами и спросил с набитым ртом:
— Мам, а завтра тоже привезут?
— Привезут, — сказала Марина и подтвердила в приложении заказ на субботу.