Джон Рональд Руэл Толкин и Клайв Стейплз Льюис - два имени, которые навсегда вписаны в историю фэнтези. Оба преподавали в Оксфорде, оба состояли в одном литературном клубе "Инклинги" и оба создали миры, которые пережили своих авторов.
Их дружба, начавшаяся в 1926 году, длилась почти четыре десятилетия: они читали друг другу черновики, спорили о литературе и, по сути, вдохновляли друг друга писать. Именно Льюис убедил Толкина не бросать работу над "Властелином колец", когда тот уже был готов был сдаться.
Но дружба не мешает разным взглядам на творчество. Когда Льюис начал публиковать "Хроники Нарнии", Толкин, мягко говоря встретил их без энтузиазма. В узком кругу и в личных записях профессор не скрывал, что ему не очень нравится это произведение, и на это были свои причины.
Системный подход против мифологической "солянки"
Основная претензия Толкина к текстам друга крылась в самом отношении к конструированию миров.
Для создателя Средиземья разработка вселенной была фундаментальным трудом: он скрупулёзно выстраивал лингвистику, многовековую хронологию и логику. У всего должно быть объяснение, всё должно быть на своём месте. Льюис же действовал иначе. Он закинул в один сказочный котёл античных фавнов, говорящих бобров, английских школьников и заодно Санта-Клауса. Толкина подобная эклектика коробила, ведь он категорически не воспринимал вымышленные миры без серьёзной внутренней историчности.
Ещё сильнее профессора задевала поверхностная работа Льюиса с нечеловеческими расами. Если во "Властелине колец" те же эльфы или гномы обладают совершенно иной, отличной от людской природой и глубокой культурой, то в "Хрониках Нарнии" существа работали скорее как ожившие декорации. В глазах Толкина фавн Тумнус оставался обычным человеком, которому ради забавы приделали копыта. Профессор считал, что такое упрощение лишает мифологию её истинного величия. Впрочем, он всё-таки честно оговаривался, что это специфика его личной писательской этики, а не непреложный закон создания литературы.
Слишком очевидные заимствования
Вторая претензия Толкина выходила далеко за рамки стилистических споров. Он искренне считал, что Льюис подозрительно часто "одалживает" чужие концепции. В личных беседах профессор называл друга чересчур впечатлительным, отмечая, что его проза заметно слабеет, когда тени других авторов подбираются слишком близко к его собственному воображению.
Сам Льюис не видел в таком подходе проблемы и однажды прямо заявил:
"В литературе и искусстве ни один человек, который заботится об оригинальности, никогда не станет оригинальным".
Настоящей болевой точкой стало то, что Льюис без стеснения черпал терминологию из "Властелина колец". В текстах его "Космической трилогии" внезапно всплыли толкиновские термины вроде "Нуминора" и "Истинного Запада", а в одном из диалогов прозвучала буквальная цитата: "Сэр, если они явят свою мощь, они уничтожат Средиземье". Для Толкина, который ревниво оберегал каждое придуманное слово, это граничило с оскорблением.
По воспоминаниям одного из общих знакомых, создатель Средиземья был твёрдо уверен в факте воровства идей и однажды сделал Льюису весьма прозрачный намёк на плагиат. Учитывая, что Толкин исходно не переваривал лор "Хроник Нарнии", использование его личных наработок вызывало у него двойное раздражение. Для автора-перфекциониста нет ничего хуже, чем осознавать, что детали твоего выстраданного эпоса становятся фрагментами истории, которую ты сам считаешь халтурой.
Теологические вольности
Третья и, возможно, самая глубокая линия раскола пролегала в области религии. Как отмечает исследователь Джош П. Лонг, неприязнь Толкина к этому аспекту носила очень личный характер. Профессор высказывался предельно категорично:
"Раз уж вы спрашиваете, нравится ли мне "Нарния", боюсь, ответ - нет. Я не люблю аллегории, и особенно религиозные".
Но парадокс заключался в том, что сам Льюис аллегорией свои тексты не считал. Специально для "Хроник Нарнии" он ввёл авторский термин "supposal" (допущение). С его точки зрения, лев Аслан - это не метафорический образ Иисуса, а сам Иисус, воплощённый и действующий в иной, параллельной реальности.
Для Толкина, глубоко верующего католика, такая концепция оказалась ещё хуже лобовой аллегории. Его коробило стремление друга выступать в роли доступного "богослова для всех". В представлении Толкина помещение образа Христа в хаотичный, вторичный мир, где в одной куче намешаны говорящие бобры, античные мифы и концепция Рождества, граничило с профанацией. Подобное "допущение" выглядело как самонадеянная попытка писателя вкладывать собственные слова в уста Бога. И если фавнов создатель эльфов считал незаконнорождёнными в творческом смысле, то вольное обращение Льюиса с христианским каноном он счёл абсолютно неуместным.