Тамара Николаевна звонила каждое утро. Ровно в восемь. Катя знала это так же хорошо, как знала, что чайник закипит через три минуты, а Андрей уйдёт на работу без завтрака.
Так было все эти годы. Без пропусков.
— Катюш, как вы там? Андрюша не простудился? Я вчера видела, он без шапки вышел.
Катя отвечала коротко. «Всё хорошо, Тамара Николаевна.» Вешала трубку. Ставила чайник заново — первый уже остыл.
Андрей не слышал этих звонков. Точнее, слышал, но не слушал. Он уже выходил из спальни с галстуком в руках, когда Катя заканчивала разговор.
— Мама звонила?
— Да.
— Ну и хорошо.
Вот и весь разговор.
Катя пробовала говорить с ним один раз. Давно, на втором году жизни вместе.
— Андрей, она звонит каждый день. Иногда по три раза.
— Она беспокоится. Она мать.
— Я понимаю. Но она спрашивает, правильно ли я варю борщ.
Андрей посмотрел на неё. Потом на часы.
— Катя, у неё больше никого нет. Ты же понимаешь.
Она поняла. И замолчала. На девять лет вперёд.
Были, конечно, не только звонки. Тамара Николаевна приезжала по воскресеньям и сразу шла на кухню — проверить холодильник. Не со зла. Просто она так выражала любовь — через контроль. Через «я только хочу, чтобы вам было хорошо». Через советы, которые звучали как приговоры.
— Катюш, ты Андрюше рубашки слишком горячо гладишь. Воротник видишь как стоит?
— Катюш, вы бы съездили к морю. Андрюша бледный.
— Катюш, ты не обижайся, но занавески тут немного мрачные.
Катя не обижалась. Она просто уходила в другую комнату и сидела там, пока Тамара Николаевна не заканчивала осмотр.
Андрей ничего не замечал. Или не хотел замечать. Катя так и не поняла — что из двух.
Шесть месяцев назад она впервые подумала об этом всерьёз.
Не о разводе даже. Просто о том, что так — нельзя. Что столько лет молчания — это слишком много. Что она разучилась говорить о том, что чувствует, потому что давно решила: всё равно не услышат.
В то утро Тамара Николаевна позвонила дважды. Первый раз — узнать про Андрея. Второй — сказать, что видела похожие занавески в магазине, светлее.
Катя положила телефон и долго смотрела в окно.
А потом решила: ещё немного. Ещё чуть-чуть.
Всё изменилось в обычный вторник.
Андрей задержался дома — что