Весной 1982 года Ленинград был серым и промозглым, как всегда. Но для нас, курсантов группы 683, этот май выдался горячим — приближался выпуск, в головах шумел ветер будущих дорог. Сегодня, спустя десятилетия, я понимаю, что тот пасмурный день мы запомнили только потому, что сделали одну-единственную фотографию учебной группы в полном составе. Она была похожа на перекличку: никто не должен был уйти в небытие.
Но, как водится, началось всё с ругани.
— Я не пойду, — упёрся Валера Казущик — Фотография — это для девочек на танцах. Мы офицеры, у нас экзамены.
Андрей Сафонов вообще куда-то запропастился в библиотеку, бормоча про «неотложную шпаргалку». Ещё трое отмахивались: некогда, бегут на консультацию по госам. Казалось, группа 683 так и уйдёт в историю неполной, разрозненной, каждый сам по себе. Но тут подключилось «большинство», которое вы всегда упоминаете. Вова Андреев, царство ему небесное, обложил всех таким отборным матом, что своды казармы задрожали.
— Через полгода, — кричал он, — вы забудете, как вас зовут! А фотография останется!
И мы сдались.
Построились во дворе училища — том самом, где сейчас блестит новодел Академии Следственного комитета. Тогда здесь пахло соляркой, креозотом и потом. А центром двора стоял памятник: «Воспитанникам училища, павшим в боях за свободу и независимость нашей родины». Суровый гранит после дождя. Мы проходили мимо него каждый день, чеканя шаг, и даже не задумывались, как крепко он въелся в наши судьбы.
Кто фотографировал-не помню . Кто-то улыбался, кто-то, как я, хмурился на яркое солнце. Валера выскочил из библиотеки последним, застёгивая на бегу китель — пуговица висела на нитке.Андрей Сафонов присел в первом ряду, скрестив руки перед собой с видом оскорблённого короля.
Щёлкнул затвор.
Мы даже не поняли, что это был ритуал прощания. Не с училищем даже, а с целой эпохой.
А потом всё закрутилось. Распределение, поезда, долгие версты. Мы служили в органах ВОСО. Мы грузили эшелоны ,гоняли составы с боеприпасами, отправляли воинские команды и пассажиров. Иногда письма шли месяцами, встречи случались раз в пять лет.
На эти встречи мы всегда старались попасть на территорию.
Сначала ещё входили свободно — предъявляли удостоверения ветеранов, охрана вздыхала и открывала калитку. Потом всё менялось. Училище съёживалось, переформировалось и переехало в Петродворец. Здание стало совсем другим. Вместо бодрых маршей за стенами теперь, наверное, пишут рапорты следователи.
«Возможно, государству они сейчас нужнее», — горько усмехаемся мы, когда собираемся у входа. — «Офицеры ЖДВ и ВОСО — прошлый век. А сыщики — вечные».
В последний раз, когда мы зашли во двор, нас встретила пустота. Памятника на месте не было. Того самого, у которого мы, молодые и злые, встали на единственный общий кадр. Оказывается, его перенесли в Петродворец. С глаз долой. А на освободившемся месте водрузили бронзового императора — Александра Второго. Освободитель, реформатор. Чужой, помпезный, смотрящий на нашу бывшую плацу с холодным величием.
Мы долго стояли тогда у забора. А потом Саша Ивакин, уже седой, тяжело дышащий, достал потрёпанный чёрно-белый снимок 1982 года. Два десятка парней в кителях. Кто-то уже ушёл навсегда. Кто-то живёт в других городах. Но все они — рядом. Застывшие на миг у того самого камня, которого больше нет.
— Давайте снимемся здесь, — сказал вдруг молчаливый обычно Вадик Мартынюк. — На фоне Александра. Для истории.
Никто не захотел. Только я успел сделать кадр Васи Клешни и Валеры Казущика.
Мы просто постояли, помянули, и разошлись по домам. Потому что настоящая фотография группы 683 — только одна. Сделана она во дворе училища, которого больше нет, у памятника, которого не вернуть, и на ней все те, кого мы больше никогда не соберём в полный состав.
Ах да. В 1982 году, когда мы улыбались фотографу, мы ещё не знали, как дорого нам обойдётся эта единственная полнота кадра.