— Маша, послушай меня. Я уйду. Я к ней уйду. А ты, пожалуйста, оставайся здесь. В квартире. Это моя квартира, я понимаю, но я хочу, чтобы ты тут жила. Я перепишу её на тебя. Я уже у нотариуса был.
Так он сказал. Стоя в коридоре, не сняв ботинок, с сумкой в руке. Двадцать восемь лет я с этим человеком прожила. И он мне это сказал, как будто прогноз погоды объявил — ровно, спокойно, глядя мимо меня в стену.
Я подумала, что ослышалась.
— Лёш. Ты что несёшь? Ты уходишь к ней — и оставляешь мне свою квартиру? Чтобы что? Чтобы откупиться?
— Маша. Просто прими, пожалуйста. Это не откуп. Я не могу сейчас объяснить. Просто прими.
— Не объяснить? Лёша, ты ко мне двадцать восемь лет ходил, я тебе двух детей родила, у нас вон Кирюшке восемнадцать только что исполнилось. И ты сейчас уходишь к какой-то бабе, и в качестве прощального жеста — отдаёшь мне квартиру. Как кость собаке. Иди отсюда. Не нужна мне твоя квартира.
— Маша.
— Уходи, Лёша. Уходи прямо сейчас. И квартиру свою забери, я в ней не останусь.
Он постоял ещё секунду. Лицо у него было — я никогда такого не видела. Не виноватое. Не растерянное. А какое-то… пустое. Как будто его уже не было здесь, со мной. Уже там, у неё.
Он кивнул. Вышел. Тихо закрыл за собой дверь.
***
Я не плакала в тот вечер. Не плакала и на следующий день. Я была — в ярости. От обиды, от унижения, от этой его «квартирки в подарок». Двадцать восемь лет, понимаете? Двадцать восемь лет я при нём была — Маша. Жена. Я ему рубашки гладила, я ему борщ варила, я с ним в этой квартире двоих детей вырастила. А он мне теперь — «прими, пожалуйста». Как будто я нищенка у церкви.
Я начала собирать вещи. Свои. Только своё — половину шкафа, посуду мою, чашку любимую, мамину икону. Подруге своей, Ирке, позвонила. Иркина мама недавно умерла, у неё в материной квартире пустая комната. Я ей сказала: «Ир, можно я к тебе на месяц-два?» Ира согласилась.
Дочка моя, Аня, она тогда уже жила своей семьёй, в другом городе. Я ей позвонила. Не выдержала, разревелась наконец, рассказала. Аня плакала тоже. Сказала: «Мам, не торопись. Подумай. Не делай ничего сгоряча». Я отмахнулась. «Анют, я уже всё решила. Я тут ни одного дня лишнего не останусь».
Сын мой, Кирюша, в это время как раз поступал, ему было не до этого. Я ему сказала максимально мягко: «Папа уехал в командировку, надолго». Кирюша только хмыкнул: «Ага». Он у меня умный мальчик, всё понял. Но не лез.
И вот через три дня я уже жила у Ирки. С двумя чемоданами и двумя сумками. Двадцать восемь лет жизни уместились в четыре места.
***
Дальше у меня в голове был один план. Развод. Раздел чего там у нас ещё есть, кроме его квартиры (а есть немного — дача, машина, кое-какие сбережения). Я ничего особо не хотела. Я только хотела поставить точку, чтобы было «до» и «после», чтобы можно было дышать.
Лёша мне звонил. Каждый день. По одному, по два раза. Я не брала. Сбрасывала. Потом он начал писать. Длинные сообщения. «Маша, давай поговорим». «Маша, я знаю, ты обижена, но это важно». «Маша, пожалуйста».
Я не отвечала.
Через неделю он написал короткое: «Маша, мне нужно с тобой увидеться. Это важно. Я ничего не прошу. Просто полчаса. Пожалуйста».
Я не ответила и на это.
***
А потом — это было через две недели после его ухода — мне позвонила его сестра. Тамара. Она мне в общем-то всегда нравилась, мы с ней неплохо ладили. Звонок я взяла.
— Маша, привет. Это Тома.
— Привет, Том.
— Маша. Ты с Лёшей виделась? Он мне сказал, что у вас тяжёлый период. Ты с ним поговоришь?
— Том. Извини, я не хочу про это разговаривать. Он у меня вызывает только злость.
— Маша. Послушай. Я не лезу в ваши отношения. Я только об одном прошу — поговори с ним. Хотя бы один раз. Тебе это нужно. Поверь мне.
— Том, ну что ты темнишь. Что не так?
Она помолчала. Потом сказала тихо:
— Маша. Я не имею права тебе говорить. Лёша меня просил не говорить. Но если ты с ним сейчас не увидишься — я тебе это не прощу. И ты сама себе не простишь.
И положила трубку.
Я сидела на кухне у Ирки с этим телефоном в руке и не понимала. Что Тамара мне такого хотела сказать. Что Лёша от меня скрывает. Почему она так разговаривала — будто умоляла.
***
Я Лёше позвонила. Сама. Через час раздумий.
— Лёш. Я согласна встретиться. Полчаса.
— Маша, — у него голос дрогнул в трубке. — Маша, спасибо.
— Не благодари. Где?
— В кафе на Пушкина. Через час, можешь?
Я пришла. Села напротив. Смотрела ему в лицо и собиралась продержаться эти полчаса с каменным выражением.
И вот когда я на него посмотрела при свете кафе — я поняла. Не сразу. Но кольнуло.
Он похудел. Сильно. У него лицо было серое, с какой-то странной желтизной. Под глазами синяки. И руки на столе — я их вижу, у него всегда были крупные, мясистые руки, рабочие, — а теперь руки были тонкие. Стариковские. Хотя ему пятьдесят один год всего.
— Лёш. Что с тобой?
— Маша, — он сидел, смотрел на свою чашку, не на меня. — Я тебя поэтому и звал. Я тебе хотел сказать. Не по телефону. И не в коридоре в тот вечер тоже хотел. Но не смог.
— Лёша. Что у тебя?
Он поднял на меня глаза. И сказал:
— Маш. У меня рак. Четвёртая стадия. Поджелудочная. Врачи дают мне четыре-шесть месяцев. Может, меньше.
Я смотрела на него и не дышала.
— А она? Та женщина, к которой ты ушёл?
Лёша горько усмехнулся.
— Нет никакой женщины, Маш.
— Как нет?
— Нет, Маша. Я тебя обманул. Не было никакой другой. Я просто хотел, чтобы ты меня вышвырнула. Чтобы я мог уйти к Томе, к сестре, на её дачу, и там дожить. Чтобы ты меня не видела таким. Чтобы ты не сидела со мной у больничной койки, не ходила за мной с уткой, не смотрела, как я умираю. Я тебе двадцать восемь лет был мужем — нормальным, живым. Я не хотел стать для тебя умирающим. Не хотел, чтобы ты это запомнила.
— А квартира?
— А квартира — это потому, что у нас же она на меня оформлена. Если я просто умру — она по наследству пойдёт. Тебе доля, детям доли. Я не хотел, чтобы было дольше дележа. Я хотел, чтобы тебе всё досталось чисто. Чтобы тебе было где жить. Поэтому я начал переписывать. Я уже половину оформил, до того, как тебе сказал.
Я смотрела на этого человека через стол. Двадцать восемь лет я с ним прожила. Я думала, что я его знаю.
А он, оказывается, чтобы меня уберечь, придумал себе мнимую любовницу, ушёл из дома, дал мне себя ненавидеть две недели. Чтобы я не страдала, когда он будет умирать.
Я заплакала. Прямо в кафе, при чужих людях. Громко. Лёша не плакал. Он смотрел на меня и улыбался немножко — той улыбкой, которая у него всегда была, когда я ему борщ ставила. Знакомой.
— Маша. Не надо. Я не хотел, чтобы ты так. Я хотел, чтобы ты меня запомнила нормальным. Это была плохая идея, я понимаю. Я не умею такие вещи делать.
— Лёша. Ты дурак. Ты дурак, Лёша. Двадцать восемь лет вместе — а ты решил сам? Сам всё решил? Я бы поехала с тобой. На дачу. Я бы с тобой сидела. Я твоя жена.
— Я знаю, Маша. Прости меня. Я неправильно сделал.
Мы просидели в кафе три часа. Не полчаса.
***
Я в тот же день переехала обратно. К нему. К нам, в нашу квартиру. Из Иркиной комнаты — обратно, с теми же чемоданами и сумками.
Лёша прожил пять месяцев. Я была с ним до конца. Тамара тоже была — мы с ней по очереди дежурили. Кирюша приезжал из института. Аня прилетала из своего города два раза. Лёша ушёл тихо, дома, не в больнице — он не хотел в больницу, и я не отдала его в больницу.
Квартиру он переписал на меня полностью. Я тут и живу. Одна теперь — Кирюша в общежитии, Аня далеко.
И вот что я хочу сказать. Я тут не для морали. У меня нет морали. У меня есть только одна мысль, которую я повторяю каждый день, когда смотрю на его фотографию в серванте.
Я его чуть не отказала ему в последних месяцах. Из гордости. Из обиды. Из того, что я не разобралась, а сразу — «иди, не нужна твоя квартира». Если бы Тамара мне тогда не позвонила, если бы он мне не написал ещё раз — я бы поехала в Иркину квартиру жить, подала бы на развод, и узнала бы о его смерти от чужих людей.
И жила бы потом с этим всю жизнь.
Я двадцать восемь лет рядом с ним прожила и думала, что я его знаю. А я не знала самого главного. Что человек, который рядом, может тебя любить так, что готов из-за этого выглядеть подонком. Только чтоб тебя уберечь.
Я была неправа. Я была быстрая. Я была гордая. И я чуть не упустила возможность побыть с мужем в его последние месяцы.
***
Скажите, а вы как? Вы бы тоже сначала решили — «обиделась, всё, развод», или попробовали бы понять? Я часто думаю — а сколько таких историй, где жена обиделась и так и не узнала, что на самом деле было. Сколько мужчин, которые не умеют по-человечески сказать, и пытаются по-своему уберечь. Глупо у них получается. Очень глупо. Но искренне.
Если рассказ откликнулся — поставьте сердечко и подписывайтесь. Я выкладываю новые истории два раза в день, утром и вечером. Поговорим ещё под чай.
Ваша Ольга Лис.