Двадцать три минуты. Всегда двадцать три. Пока сигнал долетает до «Веги-9», а обратно… ну, вы понимаете. Полтора часа с момента, как я нажал «отправить». Смешно, правда? Я могу поговорить с Леной, могу услышать, как Маша смеётся, могу даже увидеть, как у неё прорезались первые морщинки у глаз. Но обнять? Не могу. Даже если бы очень захотел. А хочется. Чёрт возьми, хочется. До дрожи в пальцах. До того, как кулаки сами сжимаются, будто хватают пустоту.
Я сижу в модуле «Наблюдатель». Здесь пахнет озоном, старым пластиком и… ничем. Точнее, запахом отсутствия запахов. Когда ты три года не чувствуешь дождя, пыли, жареного лука с соседней кухни — мозг начинает паниковать. Сначала тихо. Потом настойчиво. Сейчас я просто привык. Или делаю вид. В общем, не важно.
— Лёш, ты сегодня опять не ел. Опять.
Голос Миссии. Сухой, но не злой. Они привыкли. Я привык.
— Ел, — вру. Печенье. Пакетик. Вчерашний. Всё равно.
— Тогда почему биометрия показывает дефицит калорий?
— Потому что датчики врут, вот почему. Или я вру. В общем, не важно. Как там на орбитальном узле? Ретранслятор починили?
— Починили. Задержка всё та же. Физика, Лёш. Не починишь.
— Знаю. Просто спросил.
Молчат. Они всегда молчат после моих фраз. Наверное, думают, что я сдался. Что сломался. Может, и так. Но я не сломался. Я просто… перестроился. Как организм при нулевой гравитации. Кровь течёт иначе. Кости становятся тоньше. Душа… ну, душа тоже перестраивается. Только никто не говорит, как. И manuals нет. Нет руководства под названием «Что делать, если ты выбрал точку невозврата и вдруг осознал, что это навсегда».
Я подписал контракт в тридцать два. Думал — герой. Думал — навсегда запомнят. Фото в газете. Интервью. Памятник, может. А потом, когда шлюз закрылся и двигатели отсекли последнюю ступень… понял. Возврата нет. Не по технике. По физике. Топлива хватит только на выход. На обратный путь — нет. И ладно. Тогда ладно. Я же взрослый. Я же знал. Я же сам тянулся руку к ручке.
А сейчас? Сейчас я сижу в модуле и смотрю в иллюминатор. Земля — синяя точка. Маленькая. Но моя. И я её вижу. Каждый день. Каждый чёртов день.
— Пап, ты слышишь?
Майка. Уже не Майка. Мария. Ей двадцать четыре. Голос чуть ниже. Чуть увереннее. Но интонация… интонация та же. Как в детстве, когда она просила остаться на пять минут дольше у кровати.
— Слышу, солнышко. Только… задержка. Ты говорила что-то про… свадьбу?
(двадцать три минуты молчания. Потом её голос, чуть дрожащий)
…да. В субботу. Ты… сможешь подключиться?
— Смогу. Буду. Обещаю.
(ещё задержка)
Ты обещал в прошлом году. И в позапрошлом. Но… я всё равно жду.
Я закрываю глаза. Считают до пяти. Потом до десяти. Потом перестаю считать. Голос остаётся в ушах. Не цифровой. Не сжатый. Живой. И это… странно. Как можно чувствовать присутствие человека, которого физически нет? Которого не будет никогда? Который стал просто набором пикселей и закодированных волн?
Можно. Оказывается, можно.
Иногда я выключаю свет. Сажусь. Слушаю, как гудят вентиляторы. Знаете, это не фоновый шум. Это… дыхание. Станция дышит. А я — нет. Вернее, дышу, но не так. Не по-земному. Может, я уже не человек? А просто точка в космосе, которая помнит, как пахнет дождём? Наверное. Да. Наверное.
— Лёш, отчёт по биометрии за квартал. Пришли.
— Пришлю.
— И… Лёш. Мы тут… думали. Ты же понимаешь, что связь — это не только телеметрия. Это… якорь. Для тебя. Для них. Для нас всех.
— Я не якорь. Я наблюдатель.
— Одно и то же.
— Нет. Якорь тянет вниз. Я смотрю вверх.
Молчание. Потом тихий вздох в динамике. Наверное, оператор. Или психолог. Или кто-то, кто до сих пор верит, что меня можно «спасти». Смешно. Меня не нужно спасать. Я уже спасён. Просто не так, как все думали.
Я помню последний день на Байконуре. Лена стояла у ограждения. Не плакала. Никогда не плачет при людях. Только пальцы сжимала так, что костяшки белые. Маше было тогда двенадцать. Она держала бумажного журавлика. Сказала: «Пап, когда вернёшься, мы пустим его в небо». Я кивнул. Не сказал, что не вернусь. Не смог. И не хотел, чтобы она ждала зря. А теперь… теперь я жду. Жду сигнала. Жду голоса. Жду, пока она расскажет, как у неё растёт сын. Или как они купили дом с верандой. Или как Лена наконец-то начала красить волосы в тот странный фиолетовый оттенок, который мне всегда казался смехотворным, а теперь… теперь я бы отдал всё, чтобы увидеть. Всё.
— Пап, ты спишь?
(задержка. Потом я отвечаю, хотя понимаю, что мой ответ придёт, когда она уже ляжет)
— Нет, солнышко. Я смотрю на Землю. Она сегодня… красивая. Облака, как взбитые сливки.
— У нас дождь. Целый день. Мама говорит, что это к урожаю. Или к грусти. Не помню.
— Грусть тоже урожай. Просто другой.
— Ты странный стал.
— Я не стал. Я таким был всегда. Просто вы не замечали.
— Может. Ладно. Спокойной ночи. Люблю тебя.
— И я тебя. Всегда.
(двадцать три минуты. Потом тишина. Потом я пишу в журнал: «День 1084. Связь стабильна. Эмоциональный фон… в норме. Врёшь, Лёш. Врёшь. Но это неважно. Главное — она знает, что я здесь. Главное — они знают».)
Иногда мне снится, что я дома. На кухне. Пахнет кофе. Лена читает газету. Маша что-то рисует на столе. Я пытаюсь встать. Не могу. Гравитация давит. Или её нет. Не помню. Просыпаюсь. Рука тянется к панели. Нажимаю «запись». Говорю в пустоту. Знаю, что это уйдёт в архив. Что потом кто-то разберёт. Проанализирует. Может, даже опубликует. Но мне всё равно. Я не для архива. Я для них. Для себя. Для момента, когда сигнал придёт. Когда ответит голос. Когда я снова почувствую, что не один.
— Лёш, Земля меняет частоту связи. Переходим на квантовый ретранслятор. Задержка сократится до восьми минут.
— Восемь? Серьёзно?
— Серьёзно. И… Лёш. Мы не просили. Но ты… ты стал чем-то большим, чем миссия.
— Чем?
— Памятью. Связью. Мостом. Не возвращайся. Оставайся. Наблюдай. Передавай.
— (молчу. Потом) Ладно. Буду наблюдать. Буду передавать. Как умею.
— Мы знаем. И спасибо.
— Не за что. Я же не ушёл. Я просто… переместился.
Они смеются. Тихо. Через восемь минут я слышу этот смех. Он реальный. Не сжатый. Не искажённый. Просто… живой. И я понимаю. Понимаю, что дом — не место. Не координаты. Не широта и долгота. Дом — это тот, кто ждёт твой сигнал. Кто отвечает. Кто не отпускает. Даже если между вами миллиарды километров и двадцать три минуты молчания.
Сегодня я включил камеру. Не для отчёта. Для себя. Для них. Надел чистую футболку. Ту, с выцветшим логотипом «Сибирь». Лена подарила. Маша сказала, что я в ней похож на медведя. Я не спорил.
— Привет, Лена. Привет, Маша. Я… не вернусь. Но я здесь. Всегда. Связь есть. А дороги — нет. И это… нормально. Честно. Я перестал бояться. Перестал ждать. Начал просто… быть. Наблюдать. Передавать. Помнить. Вы — моя Земля. Я — ваша точка в небе. И этого… достаточно.
Нажимаю «отправить». Жду восемь минут. Потом — ещё восемь. Потом — ответ.
И этого достаточно. Честно. Достаточно.
Я выхожу в коридор. Вентиляторы гудят. Станция дышит. Я иду к иллюминатору. Земля — синяя точка. Маленькая. Но моя. И я её вижу. Каждый день. Каждый чёртов день.
Иногда я улыбаюсь. Не потому что весело. А потому что… всё на своих местах. Я — здесь. Они — там. Связь — есть.