– Эх, Петька, все-то у тебя никак у людей! Посмотри, все друзья твои женились, детьми обзавелись. Только ты возле матери сидишь! И почему ты у меня такой неудачник? – причитала грузная пожилая женщина, обращаясь к своему великовозрастному сыну.
А тот по привычке отмалчивался. Он знал: спорить с матерью бесполезно. Разве он виноват, что не встретил еще свою единственную? Да и где ее встретишь? Все девчонки после школы сразу же уехали. Впрочем, как и парни.
Они выучились в городских институтах да в городе и остались. А Петр не любил суеты. Он не выносил шума, толпы, спертого воздуха. Он едва выдержал три года в городе. Да и то только ради матери. Та платила за обучение сына и сразу же предупредила, чтобы он думать не смел о том, чтобы бросить учебу.
И Петр получил диплом. Но в городе не остался. Вернулся в родное село, устроился механизатором и стал жить с родителями. Вскоре после этого не стало отца. Мать, обезумев от горя, винила сына:
– Не выдержало его родительское сердце! Столько сил в тебя вложили, столько денег! Нет бы тебе в городе устроиться! Помогал бы матери с отцом на старости лет! А ты в деревню вернулся! На нашу шею!
Петр тогда возмутился:
– Мама, на какую шею? Я работаю. Я всю зарплату тебе отдаю. Я и по хозяйству помогаю. Сено для коз и кроликов заготовил, дрова привез, продукты покупаю! У отца сердце было больное. Зачем ты меня винишь?
Но матери, видимо, было легче от того, что она могла кого-то обвинить в своем вдовстве. И она принялась ежедневно изводить сына:
– Был бы жив отец, он наставил бы тебя на ум! Он бы тебе показал, где раки зимуют! Дом наш старый, весь худой, крышу латать надо. Выучили мы тебя на свою шею, последние деньги угрохали! Думали: на старости лет переберемся к сыночку в город, поживем в квартире с удобствами! Конечно, у отца от такого горя сердце и не выдержало. Эх, дурень, ты, дурень!
Постепенно Петр привык к нападкам матери. Он делал вид, что не слышит обидных слов. Приходил с работы, умывался, быстро ел и уходил за печку, на свою старенькую продавленную кровать или во двор: заняться делами по хозяйству.
Со временем он полностью обустроил дом. Но матери все равно угодить не мог. И она нашла новый повод для нападок:
– Этот дом мы с отцом строили. Думали: будем внуков здесь нянчить. А раз внуков нет, то и тебе здесь не место! Выдумал: живешь с матерью! Взрослый мужик! Ищи себе другое жилье!
Сыну было обидно:
– Как же это не мой дом, мама? Я тут вырос, я отцу всегда помогал с ремонтом, да и теперь весь дом на мне держится! Разве могла бы ты на одну пенсию воду в дом провести? Душ поставить? А? Дом у нас со всеми удобствами! И сделаны эти удобства моими руками!
Но мать не унималась. Каждый день попрекала она сына тем, что сидит он у нее на шее. Указывала на то, что по его вине нет у нее внуков. А вскоре она перестала звать его имени. Только и слышно было от нее: дурень, неудачник, спиногрыз.
Но Петр любил свой дом. Он не собирался никуда уходить. Да и куда? Новые дома миллионы стоят, а переходить в развалюху он не хотел. Так и жил. Терпел, думал, что мать вскоре успокоится.
А потом в село приехала женщина. Да не одна, а с двумя детками. Устроилась в местный пункт фельдшерицей. И судьба свела вместе Петра и Таню. Стали они встречаться.
Петр обрадовал мать:
– Мама, ты всё о внуках мечтала. Так теперь у тебя их двое! У Тани двое деток от прежнего брака. Хорошие ребятишки, уважительные. Я с ними общий язык сразу нашел. Да и Таня – женщина хорошая.
Как услышала мать такие слова, тут же раскричалась:
– И думать не смей! Не пущу эту бабенку даже на порог! Хочешь, иди к ней, в приживалы! Ей сельсовет домишко дал! Там и живите. А чужие дети моими внуками никогда не станут!
Петр возмутился:
– Мама, да испокон веков у нас в деревне заведено, что мужик в свой дом бабу ведет! А это мой дом. Да и не забывай: ты уже не молода. Тебе с нами жить сподручней будет.
Но мать не унималась:
– Выгоню я ее поганой метлой, так и знай! И тебя бы давно пора выгнать! Уселся на материнскую шею! До сорока годков дожил, а все возле мамкиной юбки сидишь! Уходи к своей Татьяне! И нянчи чужих спиногрызов, раз своих сделать ума не хватает!
И Петр неожиданно для себя сказал:
– Устал я, мама. Посплю сегодня в последний раз в доме родном. А утром уйду. Ничего. Со временем обзаведемся с Татьяной своим домом. Всю жизнь ты меня гонишь. Исполню твою волю. Утром же уйду!
А утром Петра не стало. Мать с утра по привычке стала ворчать:
– Вставай, лежебока! Уйти обещался. Солнце давно встало! А ты все не уходишь!
И подошла к продавленной кровати за печкой. И даже пнула сына легонько. Да только он не встал. Остановилось у него сердце во сне, так же, как и у его отца когда-то.
Заголосила мать, завыла. Вспомнила, как сына звать. Кричала во весь голос, на всю деревню:
– Петенька, сынок, не бросай меня, дуру старую! Больше я и слова тебе не скажу. И Таню твою приму. И деток ее. Вставай только, Петенька.
Но Петр не встал. А мать от горя в раз обезножила. И лежала она одна в четырех стенах, пока какая-нибудь соседка не забежит, да воды и еды ей не подаст.
А однажды в ее дом пришла скромная женщина. За ее спину прятались двое ребятишек. Она тихо сказала:
– Дорога мне память о Петре. Не встречала я еще в своей жизни таких мужчин. Каким же добрым он был! Каким хозяйственным! От прежнего супруга я многое вытерпела. А Ваш Петр совсем другой: добрый, заботливый.
В память о нем буду о вас заботиться. Он многое для меня с детьми сделал. Они его каждый день добром вспоминают. Жаль, не успели мы вместе пожить. Но я прошу вас стать для меня матерью, а моим деткам – бабушкой! Будем вместе с бедой справляться.
И осталась Татьяна в доме. И дом снова ожил. Стало тут пахнуть свежесваренным супом, а по выходным – и пирогами. И детишки хозяйку бабушкой величают, и рисунки ей дарят.
Выходила Татьяна мать своего возлюбленного, подняла ее на ноги. А потом сказала:
– Теперь вы и сами справитесь. Не хочу вам мешать. Перейдем мы с детьми снова в свой домишко.
А несостоявшаяся свекровь расплакалась и сказала:
– Танечка, не уходи. Живи тут, со мной. Это и твой дом тоже. Мой Петенька хотел тебя сюда с детьми привести. Так исполни его последнюю волю. Живи, сколько нужно. Дом не может пустовать. А тому, кто его пустым делает, мстит. Это я по себе знаю.
