Сын дьячка кремлёвской церкви, Василий Иванович Баженов выглядел не по-русски: лицо узкое, нервическое, итальянской выделки, а из Италии он и впрямь вернулся с дипломом Академии Святого Луки, с правом именоваться мастером архитектуры «в Риме и везде».
В московских мастерских он, рисовальщик от Бога, ещё мальчишкой расписывал печи под мрамор, когда в Головинском дворце спешно подновляли стены после пожара. Природа дала ему дар, государыня – заказ, масоны – тайну. Из этих трёх нитей и сплелась петля.
Я не раз перебирал в уме эту биографию, и всякий раз дивился тому, как круто шла она в гору.
Гимназия при Московском университете, потом Академия художеств в Петербурге, потом, в 1759-м, – первый русский «пенсионер», посланный казёнными деньгами за границу. Париж с мастерской Девальи, Рим, Флоренция, Болонья – везде дипломы, всюду почести!
Сын церковного певчего, расписывавший некогда печи под мрамор, к двадцати семи годам имел диплом, удостоверявший его как мастера и профессора архитектуры «в Риме и везде». Россия, однако, встретила его суше. Профессорской кафедры в Академии ему не дали (Шувалов к тому времени был уже в опале, а новое начальство приняло регламент попрохладнее) – пожаловали только звание академика, да и того с прибавлением в виде должности при артиллерийском ведомстве. В чине капитана Баженов чертил арсеналы…
В 1775-м, после Кючук-Кайнарджийского мира, государыня Екатерина II прибыла в первопрестольную праздновать победу. И вот тогда-то, ещё весной, проезжая мимо угрюмого болотистого имения Кантемиров, она и обронила архитектору ту знаменитую фразу: «В окрестностях Москвы нет ни одного дворца, где можно с удобством провести лето».
Кантемиры расстались с Чёрной Грязью без сожаления – двадцать пять тысяч рублей за гнилое имение, и поезжай куда хочешь. Государыня тут же переименовала село в Царицыно и велела Баженову строить.
А летом грянули торжества на Ходынке: расставили деревянные декорации в виде Чёрного моря и устьев Дона с Днепром, чертил их Баженов вместе с Казаковым, и государыне сие зрелище весьма пришлось по вкусу.
Что строить? Не Версаль, не Петергоф – нет. Замысел был странный, для русского глаза небывалый: дворец-городок в духе «нежной готики», как сам Баженов выразился, со стрельчатыми арками, белокаменным кружевом, узорной кладкой – красный кирпич с белыми вставками, башенки, мосты вычурные, оградки литые. Чтобы напоминал не то Кремль, не то сказочный Царьград.
Государыня одобрила – письменно. И не один раз. Она вникала в каждую мелочь: даже не разрешила Баженову украсить Фигурный мост изразцами – так, изволила заметить, будет слишком пышно.
Десять лет – десять долгих, бестолковых, изнурительных лет!
Деньги шли скудно, неровно, обещанные суммы запаздывали на полгода. Баженов писал в Кремлёвскую экспедицию, писал через секретарей государыне, ездил в Петербург к Александру Андреевичу Безбородко, всесильному статс-секретарю Её Величества.
Безбородко принял.
– Сие, ваше сиятельство, не каприз, – говорил Баженов, кладя на стол стопку счетов. – Сие нужда простая. Кирпича не на что купить, а государыня велит срок к Покрову.
Безбородко полистал бумаги, поморщился.
– Удвою, Василий Иванович, удвою, да даром не выйдет! Возьмёшься попутно за малый дворец в селе Булатниково?
Баженов промолчал. А что было ему промолчать? Перекрестился, поклонился, согласился.
Так и потянулось. Жена с детьми перебралась из Москвы в деревянный домишко рядом со стройкой – болели там, бедствовали, один сын умер от лихорадки. Дом в Москве пришлось продать, картины из коллекции тоже, библиотеку – тоже. К 1784-му году на Баженове висело пятнадцать тысяч рублей долга (а это, читатель, целое состояние, на которое тогда покупалась небольшая усадьба с крепостными).
Вообразите же этого человека: некогда – римский «маэстро», а ныне – подрядчик-погорелец у грязного пруда, окружённый кредиторами и плачущими детьми… И решилась его судьба, как ни странно, не в день царицыной прогулки, а раньше.
Ибо была у Баженова, кроме архитектуры, ещё одна тайная страсть.
В том же 1784-м он вступил в московскую ложу «Латона», что возглавлял Николай Иванович Новиков. И не просто вступил, а получил поручение особое: ехать к цесаревичу Павлу Петровичу, в Гатчину, и доложить от лица братьев-масонов, что московские ложи избирают его, наследника, своим верховным мастером.
Баженов поехал. Что и о чём говорилось в той гатчинской беседе, история умалчивает; известно лишь, что Павел книги от Новикова через Баженова получал и читал прилежно… Между тем матушка в Петербурге была не из тех, кто такие визиты прощает.
Третье июня 1785 года. Государыня впервые – впервые за десять лет! – собралась осмотреть готовое творение. Москва встретила её парадом, обедней, дворянскими депутациями. Не так давно (21 апреля того же года) она подписала Жалованную грамоту дворянству, была в духе торжественном. И вот наконец карета въезжает в ворота Царицына.
Баженов встречал её в чёрном кафтане, со свитком плана. Кланялся низко.
– Веди, Василий Иванович, – обронила государыня.
Они пошли через Большой мост, через арку, во дворы Кавалерского корпуса, в Главный дворец. Сорок минут – не больше. Государыня смотрела молча, изредка постукивала тростью по стенам, заглядывала в покои. Лоб её хмурился.
– Что ж, – проговорила она наконец, оборачиваясь к свите. – Своды тяжелы, лестницы узки, залы темны, комнаты тесны…
Безбородко молчал, Измайлов отводил глаза. Баженов побелел…
Через несколько дней, уже из Твери, государыня писала сыну – именно сыну, Павлу! – коротко и сухо: «Так в нём было бы невозможно жить».
Каково, читатель? Жить нельзя. Десять лет, пятнадцать тысяч долгу, угасший сын, а жить нельзя…
Первого сентября того же года Михаил Михайлович Измайлов, начальник Кремлёвской экспедиции, объявил архитекторам высочайшую волю: «архитекторам Баженову и Казакову сделать планы о переправке со сметами».
Шестого февраля 1786-го вышел и второй указ, уже не о «переправке», а о деле прямом и страшном: «О разборке в селе Царицыне построенного главного корпуса до основания и о производстве потом по вновь конфирмованному, сочинённому архитектором Казаковым плану».
Главный корпус (десять лет труда) велено было ломать.
И ломали! Кирка била по белокаменному кружеву, стрельчатые арки, островерхие башенки, узорные парапеты, литые ограды – всё в щебень. А на место Баженова поставили Казакова, его же ученика, его же заместителя, человека тихого, исправного, чертёжника прилежного, к масонам отношения не имевшего.
Каково это видеть, как твою работу разрушает твой подмастерье? Думается мне, Василий Иванович, идя по царицынским аллеям в те дни, не один раз вспоминал свой римский диплом. В Риме – быть может. А вот в Москве – уже нет…
Дальше пошло по русскому канону. В 1792-м, когда государыня решила покончить с Новиковым окончательно, в его авдотьинское имение пришли с обыском: самого Новикова повезли в Шлиссельбург. Заглянули и к Баженову. Искали запрещённые масонские книги, переданные через него цесаревичу. Не нашли – Баженов их хранил умнее. Однако с государственной службы был отставлен окончательно. И открыл, оставшись без хлеба, частное «художественное заведение» – брал заказы по мелочи, у купцов да провинциальных вельмож.
«Бумажным архитектором» прозвали его современники, ибо проекты его, один другого грандиознее – Кремлёвский дворец, Михайловский замок, дом Пашкова – оставались либо на бумаге, либо в чужих руках.
Однако судьба над ним посмеялась дважды.
В ноябре 1796-го матушки Екатерины не стало. Новый император Павел Петрович, едва взойдя на престол, отыскал гонимых, а Баженова между ними первого. Действительный статский советник. Поручение составить проект Михайловского замка. В 1799-м – вице-президент Академии художеств.
Гонимый мастер вернулся в Петербург полным триумфатором!
И что же, читатель? А вот что: в первые же месяцы своего царствования тот же Павел подписал особый указ: «в селе Царицыне никаких строений не производить». То есть и теперь, при новом царе, ни один камень в Царицыне не лёг по баженовскому плану… Ни один.
Второго августа того же 1799-го года, в Петербурге, Василий Иванович Баженов скончался шестидесяти двух лет от роду – полугода не прослужив вице-президентом!
Провели его в северной столице, а через год прах перевезли в тульское село Глазово, в пожалованное Павлом имение, которого при жизни он, в сущности, толком и не видел…
Царицыно же ещё долго стояло огромным белокаменным памятником несбывшегося: ни Баженовым, ни Казаковым доделано не было, ни Екатериной, ни Павлом не любимо, ни одной царской ночи внутри своих сводов не приютило.
Красный кирпич, белый камень, стрельчатые арки – дворец, в котором так никто и не поселился…