Все персонажи, события, названия организаций и места, описанные в данном рассказе, являются полностью вымышленными и созданы исключительно в художественных целях. Любое сходство с реальными людьми, живыми или умершими, реальными событиями, действующими или существовавшими организациями и учреждениями — случайно и непреднамеренно. Рассказ представляет собой художественное произведение в жанре триллера. Автор не ставит целью отражение реальной действительности, расследование или разоблачение каких-либо реальных лиц, структур или событий. Все описанные действия, конфликты и преступления вымышлены и не должны восприниматься как руководство к действию или фактическая информация. Алкоголь и курение вредят вашему здоровью!
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ: КРОВЬ НЕ СМЫВАЕТСЯ ВОДОЙ
Глава 1. Утро, которое ничего не обещало
Рынок «Центральный» в городе Орехово-Зуево открывался в шесть утра, и Геннадий Павлович Куликов всегда приходил на полчаса раньше — не потому что боялся опоздать, а потому что любил эти тридцать минут тишины, когда торговые ряды ещё пустые, бетонный пол чисто выметен ночным сторожем, и пахнет только холодом, сырым деревом и самой обычной жизнью, которая вот-вот начнётся.
Ему было пятьдесят восемь лет, и из этих пятидесяти восьми тридцать два года он провёл за разделочным столом — сначала подмастерьем у своего дяди Фёдора в советской заводской столовой, потом в кооперативном мясном павильоне в лихие девяностые, потом здесь, на «Центральном», где занимал угловой павильон номер семь с тех пор, как рынок открылся после реконструкции в двухтысячном году.
Павильон был небольшой — шесть метров на четыре, — но Куликов умел использовать каждый сантиметр: стальные крюки под потолком, на которых висели туши; стеклянная витрина с подсветкой, где лежали нарезанные куски с аккуратными ценниками, написанными от руки; разделочный стол из толстой деревянной доски, которую он менял каждые два года и которую натирал крупной солью по вечерам, чтобы дерево не гнило и не впитывало запахи; и большой настенный крюк у входа, на котором всегда висел его кожаный фартук — тёмно-коричневый, задубевший от многолетнего использования, с отметинами от ножей и топора, похожий на старинный доспех какого-нибудь ремесленника из средневекового цеха.
Куликов надевал фартук каждое утро с тем же чувством, с каким, наверное, солдат надевает китель, — без пафоса, без особых мыслей, просто потому что это правильно и потому что по-другому быть не может.
В то утро, которое впоследствии он будет вспоминать очень долго и очень подробно, ничто не предвещало ничего особенного. Стоял октябрь, рыжий и сырой, с низким небом цвета стиральной соды и ветром, который забирался за воротник и трогал холодными пальцами шею. Куликов приехал на рынок на своей старой «семёрке» — ВАЗ-2107 восемьдесят девятого года выпуска, цвета «мокрый асфальт», с длинной царапиной на правом крыле и треснувшим задним фонарём, который он всё собирался заменить и никак не мог дойти до магазина автозапчастей, — оставил машину на задней стоянке рынка, взял с заднего сиденья большую сумку с инструментами и пошёл открывать павильон.
Радио в машине перед выключением успело поймать конец какой-то старой песни — он не расслышал, что именно, уловил только несколько нот, — и эта мелодия, смутно знакомая, осталась у него в голове, как заноза, весь день всплывала и уходила, не давая вспомнить себя до конца.
Рынок просыпался постепенно. Сначала открылся овощной ряд — тётя Шура, пятидесятилетняя казашка с руками, красными от постоянной работы на холоде, выставляла картошку и морковь, деловито переругиваясь с соседкой Натальей, торговавшей квашеной капустой. Потом пришли рыбники. Потом появились продавцы молочного — молодые ребята с фермы из Рогачёва, которые привозили сметану и творог в больших пластиковых ведёрках. К семи часам рынок уже жил своей обычной шумной жизнью: гомонили покупатели, хлопали полиэтиленовые пакеты, позвякивала мелочь, где-то в дальнем конце ряда включили радиолу, и оттуда поплыло что-то из современного — Куликов не разбирался в современной музыке и не старался разбираться.
Он работал ровно, без спешки, — принял утреннюю поставку говядины и свинины от поставщика из Электростали, развесил туши, разложил полуфабрикаты в витрине, наточил ножи на электрическом точильном камне, который купил три года назад и которым гордился, — и начал обслуживать первых покупателей.
Работа шла хорошо. К десяти утра он успел продать полтуши свинины и большой кусок говяжьей вырезки для какой-то праздничной вечеринки — молодая женщина в дорогом пальто купила три килограмма и попросила нарезать тонко, «как на карпаччо», и Куликов нарезал, хотя слово «карпаччо» он слышал впервые и понял его смысл только из контекста. Он вообще был наблюдательным человеком — это качество развилось в нём за годы работы, потому что мясник, который не умеет читать людей, долго не протянет: покупатели бывают разные, и нужно уметь понять с первого взгляда, что человеку нужно, сколько он готов потратить, и не будет ли он потом возвращаться с претензиями.
Именно поэтому он заметил троих раньше, чем они вошли в его павильон.
Глава 2. Трое
Они появились в воротах рынка около половины одиннадцатого, и уже само их появление было неправильным — не потому что они выглядели угрожающе (хотя выглядели именно так), а потому что они двигались не так, как двигаются обычные покупатели. Обычные покупатели идут куда-то конкретно, с целью, их взгляд ищет нужный прилавок, нужный товар, нужную цену. Эти трое шли медленно, широко, занимая больше места, чем требовалось, и смотрели не на товар — они смотрели на людей.
Куликов наблюдал за ними краем глаза, продолжая нарезать лопатку для пожилого мужчины в клетчатом пальто.
Трое были разного возраста и разной комплекции, но их объединяло одно: то неуловимое, но совершенно определённое выражение собственного превосходства, которое Куликов в молодости встречал часто, а теперь реже, но всё равно узнавал безошибочно. В девяностые такие ребята ходили стаями и приходили каждую неделю, и разговор с ними был короткий и понятный — платишь или не платишь, и если не платишь, то лучше тебе самому понять, что будет, потому что они тебе объяснят так, что долго будешь помнить.
Старший из троих был лет сорока пяти — широкий, с тяжёлыми руками и лицом, на котором годы не столько оставили морщины, сколько как будто вдавили черты внутрь, сделав их тяжелее и грубее. Он шёл впереди и чуть левее центра, и по тому, как двое других держались относительно него — чуть сзади, чуть в стороне, — было совершенно ясно, кто здесь главный. Куликов мысленно назвал его «Старший» и сразу же перестал ждать, что эти трое пришли за мясом.
Второй был помоложе — лет тридцати, жилистый, с татуировкой на шее, выползавшей из-под воротника куртки и уходившей куда-то под подбородок. Он шёл с той характерной пружинистой лёгкостью, которая бывает у людей, занимающихся единоборствами, или у тех, кто провёл достаточно времени в местах, где умение двигаться правильно — это вопрос выживания. Куликов назвал его «Жилистый».
Третий был самым молодым — лет двадцати пяти, с широкой квадратной физиономией и маленькими глазками, спрятанными за набрякшими веками. Он был крупнее обоих и на ходу смотрел по сторонам с тем выражением равнодушной тупой уверенности, с которым бывают наделены люди, никогда в жизни по-настоящему не получавшие сдачи. Куликов назвал его «Квадратный».
Они шли через рынок медленно, и по тому, как раздвигались люди на их пути, было ясно, что они здесь не первый раз.
Тётя Шура, проходя мимо со своей тележкой, поравнялась с ними и вдруг резко свернула в сторону, хотя до этого шла прямо. Наталья у своего прилавка с капустой сделала вид, что очень занята перекладыванием банок, и ни разу не подняла головы, пока трое не прошли мимо. Молодые рогачёвские ребята, которые обычно подшучивали между собой и смеялись, вдруг замолчали и уставились в свои ведёрки.
Куликов всё это видел и отметил, не останавливая работу. Он закончил с лопаткой, упаковал её, получил деньги, поблагодарил покупателя и поставил нож на стол, развернувшись лицом к проходу.
Трое подходили к его павильону.
Глава 3. Разговор о деньгах
Старший остановился у витрины, поставил локти на стекло — прямо на витрину, как будто это было его личное имущество, — и посмотрел на Куликова с тем выражением усталого снисхождения, с которым люди разговаривают с теми, кого заранее считают ниже себя.
— Хозяин здесь? — спросил он, хотя совершенно очевидно видел, что Куликов и есть хозяин.
— Слушаю вас, — ответил Куликов ровно, без лишних эмоций, глядя на Старшего прямо.
Старший помолчал секунду, оценивая этот прямой взгляд, — большинство людей в таких ситуациях отводят глаза, и прямой взгляд всегда чуть меняет расчёт, — потом достал из кармана куртки небольшой листок и положил его на витрину, придавив пальцем.
— Мы от Гришани, — сказал он. — Слышал про такого?
Куликов про такого не слышал — или слышал, но не запомнил, потому что за последние годы в городе менялись и группировки, и имена, и Куликов намеренно не следил за этим, полагая, что рано или поздно к нему придут те, кто придёт, и тогда он разберётся на месте.
— Не слышал, — сказал он.
Старший кивнул, как будто именно этого и ожидал.
— Ну, теперь услышал, — сказал он с удовлетворением человека, который объясняет прописные истины. — Гришаня держит этот рынок. Полностью. Администрация знает, всё схвачено. Платишь раз в месяц — работаешь спокойно. Не платишь — тогда у тебя начинаются проблемы с санпинспекцией, с пожарными, с весами, которые вдруг оказываются не поверенными. Понимаешь принцип?
Куликов понимал принцип. Он помнил этот принцип с начала девяностых, когда он был ещё молодым и когда этот же принцип объясняли ему другие люди, которых давно уже не было на этом свете. Мир менялся, менялись люди, менялись способы давления, но сам принцип оставался неизменным: есть те, кто платит, и те, кому платят, и граница между этими двумя категориями кажется незыблемой только до тех пор, пока кто-нибудь не решает её пересечь.
— Сколько? — спросил Куликов.
Это был разумный вопрос, и Старший оценил его — снял локти с витрины и распрямился чуть более уважительно.
— Двадцать пять тысяч в месяц, — сказал он. — С твоего места — нормально. Другие платят больше.
Куликов помолчал. Двадцать пять тысяч в месяц — это была примерно треть его чистого дохода после аренды, поставок и налогов, которые он платил исправно, потому что несколько лет назад твёрдо решил работать чисто и с тех пор не отступал от этого правила. Треть дохода — это было много. Это было слишком много. Это была та сумма, после которой работать становилось невыгодно, а закрыть павильон — жить было не на что.
Но дело было не только в деньгах. Дело было в том, что Куликов тридцать два года работал честно, платил налоги, никогда не торговал несвежим товаром, никогда не жульничал с весами и весь этот рынок знал его как человека прямого и надёжного. Тётя Шура приходила к нему за советом, когда у неё были проблемы с арендой. Наталья одалживала у него деньги до получки и всегда возвращала. Молодые рогачёвские ребята спрашивали у него, как правильно хранить продукт и как разговаривать с санинспектором. Он был частью этого места, частью этих людей, и если он сейчас заплатит — не потому что это правильно, а потому что испугался, — то что-то в нём самом сломается, и он это знал точно.
— Я не буду платить, — сказал Куликов.
В павильоне стало очень тихо. Жилистый, стоявший чуть сбоку, перестал рассматривать крюки на потолке и посмотрел на Куликова с лёгким интересом — таким, с каким смотрят на человека, сделавшего неожиданный, но потенциально занятный ход. Квадратный у входа сдвинулся чуть ближе, и это движение было совершенно автоматическим, отрепетированным, как рефлекс.
Старший помолчал несколько секунд, катая что-то за щекой, — пустую паузу, которую он, по всей видимости, использовал как инструмент давления, давая собеседнику время подумать и испугаться сильнее.
— Повтори, — сказал он наконец.
— Я сказал: я не буду платить, — повторил Куликов тем же ровным голосом, не повышая и не понижая тон. — Я плачу аренду администрации, я плачу налоги государству, и этого достаточно. Других обязательств у меня нет.
Глава 4. Топор
Старший убрал листочек со стекла, аккуратно сложил его и спрятал в карман. Это жест был красноречивее любых слов: он убирал листочек не потому что принял отказ, а потому что переходил к следующей фазе разговора, в которой листочек уже не нужен.
— Ну что же, — сказал он спокойно, с той особенной интонацией, в которой спокойствие используется как инструмент угрозы. — Значит, будем разговаривать по-другому. Мы придём в пятницу вечером, когда рынок закроется, и тогда у тебя будет время подумать.
Куликов в этот момент уже держал в руках топор — не потому что специально взял его, а потому что он и так стоял у разделочного стола, готовясь разделать утреннюю поставку говяжьего окорока, и топор лежал на столе, и его рука просто сделала привычное движение, как делала каждое утро: взяла топор.
Это был хороший топор — немецкий, с деревянной рукоятью из ясеня и тяжёлым стальным полотном, которое Куликов точил каждую неделю и которое всегда было безупречно острым, потому что тупым топором работать вредно для мяса и для самого мясника, который при тупом инструменте прикладывает лишнее усилие и быстро устаёт. Он взял топор привычным движением, обхватив рукоять в том месте, которое за годы работы отполировалось до матового блеска, и положил его на разделочный стол рядом с собой, и это тоже было совершенно обычным движением, которое он делал каждый день.
Но трое это движение заметили. Заметил Старший, заметил Жилистый, заметил Квадратный — все трое одновременно, с той профессиональной внимательностью, которая тренируется в определённой среде и которая позволяет безошибочно отслеживать появление предметов, потенциально способных причинить вред.
Топор лежал на столе. Куликов стоял за столом. Его руки лежали на столешнице по обе стороны от топора, расслабленно, без напряжения, как руки человека, который просто стоит и разговаривает.
— Я слышал тебя, — сказал Куликов ровно. — В пятницу вечером рынок закрывается в восемь, и меня здесь не будет. В субботу утром я открываюсь в шесть тридцать, и если у вас есть желание поговорить — приходите тогда, я буду на месте. Но моя позиция не изменится, и я хочу, чтобы вы это поняли сейчас, а не потом.
Старший смотрел на него несколько секунд — оценивающим взглядом человека, который привык к тому, что угрозы работают, и сейчас столкнулся с чем-то, что не укладывается в привычную схему.
Куликов был не молод и не молодецки выглядел — пятьдесят восемь лет, средний рост, плечи широкие, но не богатырские, в волосах больше седины, чем цвета. Но у него были руки мясника — не просто рабочие руки, а руки человека, который тридцать два года ежедневно работает с весом, с сопротивлением, с инструментом, требующим точности и силы, и эти руки, лежавшие по обе стороны топора, говорили о чём-то, что было труднее игнорировать, чем казалось.
И ещё было кое-что другое — то, что Старший поймал последним и что, по всей видимости, заставило его заменить фазу активного давления на более осторожное отступление: в глазах Куликова не было страха. Не было и агрессии — никакого показного бесстрашия, никакой браваркой горячности. Была просто ровная, совершенно спокойная уверенность человека, который точно знает, что он делает и что он будет делать, и которого по этой причине очень трудно напугать.
— Ладно, — сказал Старший после паузы, которая была чуть длиннее, чем нужно для сохранения лица. — Ты подумай. Мы придём.
Он кивнул своим людям, и трое двинулись к выходу — так же широко, так же медленно, как и вошли. Жилистый, уходя, ещё раз посмотрел на Куликова через плечо — коротко, оценивающе, без ненависти и без уважения, просто профессиональная фиксация объекта. Квадратный не смотрел вообще — он уже думал о чём-то другом, потому что для таких, как он, неоплаченный разговор был просто технической задержкой, которую решат в ближайшее время.
Они ушли. Рынок вернулся к своему обычному шуму.
Куликов взял окорок и начал работать.
Глава 5. Разговор с Витькой
Витька Самохин, сосед по рынку и единственный человек, которого Куликов называл другом, появился около полудня — как всегда, с бутербродом в руке и с видом человека, у которого слишком много информации и слишком мало времени, чтобы её сообщить.
Витька торговал крепёжными изделиями в соседнем ряду: болты, гайки, шурупы, анкера, дюбели, — и знал про каждого человека на рынке всё, что можно было знать, плюс половину того, чего знать не полагалось. Это был невысокий, суетливый человек лет пятидесяти с живыми карими глазами и привычкой разговаривать очень быстро, как будто информация, которую он передаёт, каждую секунду теряет ценность.
— Геннадий, ты видел, кто приходил? — спросил он, входя в павильон и моментально переходя к делу, потому что вступление было для него потерей времени.
— Видел, — ответил Куликов, не останавливая работы.
— И что ты им сказал?
— То, что думал.
Витька жевал бутерброд и смотрел на него с выражением человека, который хочет спросить что-то конкретное, но не знает, с чего начать.
— Геннадий, — сказал он наконец, — это люди Гришани Нечаева. Ты знаешь, кто такой Гришаня Нечаев?
— Не знаю. Расскажи.
Витька поставил бутерброд на край витрины — жест, означавший, что дело серьёзное и требует обеих рук для жестикуляции, — и начал рассказывать. По его словам, Нечаев Григорий Владимирович, которого все называли Гришаней, был примечательной фигурой местного масштаба: в девяностые занимался тем, чем занимались многие в то время, потом ушёл в легальный бизнес — строительство, аренда помещений, охранные услуги, — но старых привычек не оставил и продолжал держать несколько рынков в городе и окрестностях в качестве источника дополнительного дохода. Администрация рынка действительно была с ним «договорная», как сказал Старший: арендные платежи шли через посредническую структуру, которую контролировал Нечаев, и официально всё выглядело чисто.
— Рычаги у него серьёзные, — говорил Витька, подчёркивая каждое слово. — Он не просто так пришёл. У него с прокуратурой — понимаешь? С налоговой — понимаешь? Он может тебя закрыть через совершенно законные механизмы, и ты даже не поймёшь сразу, почему и откуда. Внеплановая проверка, предписание, штраф, второй штраф — и всё, можешь закрываться. Геннадий, это не те ребята, с которыми надо упрямиться.
Куликов слушал внимательно, не перебивая. Когда Витька замолчал, он помолчал сам несколько секунд, потом сказал:
— Ты платишь им?
Витька опустил глаза, и этот жест был красноречивее любого ответа.
— Я плачу, — сказал он тихо, без гордости. — Пятнадцать тысяч в месяц. У меня жена, у меня мать старая, у меня сын в институте учится. Геннадий, я понимаю, что это неправильно, но...
— Я не осуждаю тебя, — сказал Куликов спокойно. — Каждый решает сам. Я просто спросил.
— А ты не будешь платить?
— Нет.
Витька долго молчал, глядя на Куликова со смесью уважения и того особенного ужаса, который бывает у людей, когда рядом с ними кто-то делает то, что они сами хотели бы сделать, но не могут.
— Тебе нужна помощь? — спросил он наконец.
— Не думаю, — ответил Куликов, и это была правда, хотя он ещё не понимал до конца, правда ли это в том смысле, в котором сказал.
Глава 6. Вечер и телефонный звонок
Домой Куликов вернулся в половине девятого, после того как убрал павильон, помыл инструмент и проверил замки. Он жил в двухкомнатной квартире на третьем этаже панельного дома в пятнадцати минутах езды от рынка — в той же квартире, в которой прожил тридцать лет, с тех пор как они с Надей получили её от завода, на котором Надя тогда работала бухгалтером.
Надя умерла шесть лет назад, и с тех пор квартира была его одна. Дочь Оксана жила в Москве, звонила каждые выходные, иногда приезжала с внуком Серёжкой, которому было восемь лет и который любил деда за то, что тот всегда рассказывал интересные истории и никогда не читал нотаций. Куликов любил внука ровной тихой любовью, которая не требует демонстрации и которую чувствуют обе стороны без слов.
В квартире он сварил чай, сел за кухонный стол и некоторое время сидел в тишине, слушая, как за окном шумит октябрьский ветер и как где-то внизу кто-то хлопает дверью подъезда.
На кухонном столе стоял старый электрический самовар — не настоящий, конечно, а советский металлический, с красным элементом и пластиковыми ручками, который Куликов помнил с самого детства, потому что его купили родители в семьдесят каком-то году и который до сих пор работал исправно, хотя шнур у него был примотан синей изолентой в двух местах. Самовар был единственной вещью в квартире, которая пережила все реформы, все переезды и даже смерть Нади, и Куликов не менял его, потому что было бы неправильно.
Телефон зазвонил в десять вечера. Это был незнакомый номер, и Куликов взял трубку с той же ровностью, с которой делал сегодня всё остальное.
— Куликов Геннадий Павлович? — спросил голос в трубке — мужской, негромкий, без акцента, без угрозы, почти административный.
— Я.
— Меня зовут Григорий Нечаев. Думаю, вы сегодня слышали это имя.
— Слышал.
Пауза. Куликов представил себе человека на другом конце линии — не Старшего с его отработанным давлением, не Жилистого с его пружинистой готовностью к действию, а кого-то другого, кто сидит в кабинете или в машине и разговаривает спокойно, потому что спокойствие — это его рабочий инструмент.
— Мои люди сегодня были у вас, — сказал Нечаев. — Я слышал, что разговор не получился. Хочу переговорить лично. Вы не против?
— Зависит от темы переговоров, — ответил Куликов.
— Тема та же. Но я хочу поговорить как нормальные люди, без давления. Завтра, если вы не против. Я могу приехать на рынок или выбрать другое место — как вам удобно.
Куликов подумал. С одной стороны, разговор с человеком, принимающим решения, был разумнее, чем продолжение переговоров с исполнителями. С другой стороны, сам факт этого звонка говорил о том, что ситуация не так проста, как могла бы быть: Нечаев не стал бы звонить лично, если бы собирался просто надавить стандартными методами.
— Приходите на рынок в одиннадцать утра, — сказал Куликов. — Я буду работать, но найду время.
— Договорились, — сказал Нечаев. — Спокойной ночи.
— И вам, — ответил Куликов и положил трубку.
Он ещё немного посидел за столом с чаем, потом встал, вымыл кружку, выключил свет на кухне и пошёл спать — ровно в одиннадцать, как всегда, потому что в половину шестого нужно было вставать, и терять сон из-за людей, которые сами по себе не стоили потери сна, было бы глупо.
Глава 7. Нечаев
Нечаев приехал один.
Это само по себе было неожиданностью — Куликов ожидал, что Старший будет рядом хотя бы в качестве охраны, — но Нечаев вошёл в павильон в одиннадцать утра, как и договаривались, и один, и это изменило расстановку сил в разговоре прежде, чем разговор начался.
Ему было лет пятьдесят — чуть моложе Куликова, — и он выглядел именно так, как выглядят люди, которые давно научились не демонстрировать силу: среднего роста, аккуратно одет, хорошая куртка без лишних деталей, лицо спокойное и умное, без красивости, но с тем особым качеством, которое называется «значительностью» и которое достигается не внешностью, а тем, что за этим лицом стоит.
Он осмотрел павильон быстро и профессионально — не как покупатель, а как человек, привыкший оценивать помещения и их хозяев одновременно.
— Хорошее место, — сказал он. — Давно здесь?
— С двухтысячного, — ответил Куликов, продолжая нарезать мясо, — потому что покупатели ждать не будут.
Нечаев понял этот жест правильно — не как неуважение, а как обозначение порядка вещей: Куликов работает, Куликов разговаривает, и одно другому не мешает.
— Двадцать лет почти, — сказал Нечаев уважительно. — Серьёзно. Моя информация говорит, что вы здесь один из лучших, покупатели постоянные, налоги чистые. Я уважаю такую работу.
— Благодарю, — сказал Куликов без иронии.
— Поэтому я хочу поговорить иначе, — продолжал Нечаев, опустив ненужные предисловия. — Мои люди вчера предложили стандартные условия. Вы отказались. Я хочу понять, почему, и хочу понять, есть ли возможность найти условия, которые вас устроят.
— Не потому что дорого, — сказал Куликов, откладывая нож и поворачиваясь к Нечаеву лицом. — Хотя двадцать пять тысяч — это треть дохода, и это действительно много. Я не буду платить, потому что я не вижу за что. Я плачу аренду — и получаю место. Я плачу налоги — и получаю легальную работу. Вы предлагаете мне платить за то, чтобы вы не создавали мне проблемы. Это другая схема, и я в ней участвовать не хочу.
Нечаев помолчал. На его лице не было раздражения — была та внимательная сосредоточенность человека, который действительно слушает, а не ждёт паузы, чтобы говорить самому.
— Справедливо, — сказал он наконец. — Я понимаю вашу позицию. Но у меня есть обязательства перед людьми, которые работают на рынке, — охрана, уборка, некоторые вопросы с коммунальщиками, которые без моего участия решались бы дольше и дороже. За это и платят.
— Охрана есть от администрации, — возразил Куликов. — Уборка — тоже. За коммунальщиков я плачу администрации отдельно. Я не вижу добавленной ценности.
Нечаев посмотрел на него с выражением, которое было труднее всего интерпретировать: не злость, не уважение, не удивление — что-то между всем этим, какое-то сложное чувство, которое бывает, когда встречаешь человека, который не вписывается в привычные категории.
— Вы знаете, что я могу закрыть вас легальными методами, — сказал он — не как угрозу, а как констатацию факта.
— Знаю, — ответил Куликов. — И вы знаете, что я буду жаловаться. В прокуратуру, в налоговую, в СМИ. У меня есть клиенты, у которых есть связи, которых у меня нет. Рынок знает меня тридцать лет. Если меня начнут закрывать — люди заметят и зададут вопросы. Это не угроза — это информация, которую вам полезно знать.
Нечаев смотрел на него долго.
— Вы умный человек, — сказал он наконец. — Но умные люди тоже иногда ошибаются.
— Знаю, — согласился Куликов. — Посмотрим.
Нечаев кивнул, повернулся и ушёл. Не прощаясь, но и без демонстративной угрозы — просто ушёл, как уходит человек, закончивший встречу и думающий о следующей.
Куликов взял нож и вернулся к работе.
Глава 8. Пятница
Следующие два дня прошли спокойно — внешне. Куликов работал как обычно, Витька приходил в обед и рассказывал рыночные новости с видом человека, следящего за развитием детектива, тётя Шура несколько раз подходила и смотрела на Куликова с тем особенным выражением, в котором смешивалось сочувствие и восхищение. Рынок знал, что произошло, — на рынке всё всегда знают, это небольшой замкнутый мир, где информация движется быстрее звука.
В четверг вечером, когда Куликов заканчивал уборку, к нему подошёл Денис — молодой охранник с главного входа, парень лет двадцати пяти, который всегда здоровался с уважением и иногда просил совета по каким-то своим делам.
— Геннадий Павлович, — сказал он тихо, наклонившись ближе, — вы знаете, что в пятницу вечером что-то планируется?
— Догадываюсь, — ответил Куликов.
— Я слышал разговор. Они придут, когда рынок закроется. Их будет больше, чем в прошлый раз. Мне сказали — типа, чтобы я не мешал.
Куликов посмотрел на парня внимательно. Денис был явно напуган — не за себя, а за Куликова, и это было важно.
— Ты правильно сделал, что сказал, — произнёс Куликов. — Не переживай за себя — ты не должен вмешиваться, это не твоё дело. Ты сделал что мог.
— Геннадий Павлович, может, в полицию?
— Может, — согласился Куликов. — Я подумаю.
Он подумал. В пятницу утром, ещё до открытия рынка, он написал заявление в местный отдел полиции о том, что к нему обращались с требованием выплаты денег в обмен на «защиту», описал внешность троих, указал имя Нечаева и попросил зафиксировать заявление. Дежурный принял бумагу со скукой человека, который видел таких заявлений сотни и который знает, что большинство из них кончается ничем, но бумагу взял и зарегистрировал.
Потом Куликов вернулся на рынок, открылся в положенное время и работал весь день ровно, без суеты.
В семь вечера рынок закрылся. Торговцы разошлись. Охранники сдали смену — Денис, уходя, посмотрел на Куликова долгим взглядом, в котором было много всего, но Куликов только кивнул ему, и парень ушёл. Сторож Михалыч, пожилой мужчина с усами и с неизменным журналом кроссвордов, заперся в своей будке у ворот и включил телевизор.
Куликов остался в павильоне. Он убрал витрину, вымыл инструмент, повесил на крюк фартук, надел куртку и сел на стул у разделочного стола — не потому что хотел ждать специально, а потому что решил не прятаться и не уходить. Это был его павильон, его место, его тридцать два года работы, и он имел право здесь находиться.
На разделочном столе лежал топор.
Куликов смотрел на него некоторое время, потом взял, взвесил в руке, положил обратно. Хороший инструмент. Немецкий. Правильно сбалансированный.
За окном павильона темнело октябрьское небо, и в этой темноте, постепенно поглощавшей рыночные ряды, было что-то очень первобытное и очень простое — как будто мир, на секунду освободившись от своих городских наслоений, вернулся к чему-то базовому, к тому, что существовало до магазинов и налогов и охранных структур: место, человек, инструмент.
Они появились в половине девятого.