Я проработала в клинике на юго-востоке города-миллионника восемь лет. Это звучит внушительно, но на деле — просто много цифр. Сотни собак на перевязках, тысячи анализов, десятки операций и бесконечный шум за окном. Когда я закрывала глаза, я все равно видела этот ритм: зеленые строки мониторов, блеск хирургических лотков, усталые лица коллег.
Переезд случился не вдруг. Я не собиралась «менять жизнь» и не читала книжек про дзен. Просто однажды утром я поняла, что не понимаю жизнь, что всегда тянусь к природе, и именно она меня наполняет.
Поселок, куда я переехала, стоял среди холмов. Пять тысяч жителей, ни одной многоэтажки, а только синие, зеленые, розовые домики с палисадниками. И тишина. Такая, что по утрам слышно, как бабушка-соседка гремит ведрами в ста метрах от меня.
Я купила старенький домик. Практически сразу решила повесить вывеску — «Ветеринарный прием», чтобы было чем зарабатывать на жизнь. Для приема выделила кабинет, куда поставила стол и все для осмотра пациентов.
В первый же день ко мне пришла местная пенсионерка с таксой, которая съела носок. Мы съездили в государственную клинику на рентген (слава богу, носок был маленький, и я дала вазелиновое масло внутрь — старый, но проверенный способ). Все прошло гладко. Но это было так, разминка.
Настоящее началось на третьи сутки.
Разбудил меня стук в калитку посреди ночи. Я накинула халат поверх пижамы и вышла на крыльцо. Светила луна, и в ее свете на дорожке стоял мужчина в телогрейке и резиновых сапогах, испачканных чем-то черным.
— Вы доктор? — спросил он, прищурившись.
— Да, — ответила я, зябко кутаясь. Часы показывали половину третьего. — Что случилось?
— Кот у нас. Заболел. Теть Клава послала, сказала, вы ей таксу лечили. Так вы и к нам приезжайте. Сопли у него, слюни, не ест. Я заплачу.
Звали его дядей Васей. Жил он через две улицы. Перед тем, как уйти, я успела натянуть джинсы и куртку поверх пижамы, на ходу засунув ноги в резиновые сапоги. В поселке было темно — фонарей не было. Только редкие огни в окнах и запах сырой земли с огородов.
Дом дяди Васи оказался синей пятистенкой с резными наличниками. В сенях пахло кислой капустой и старыми половиками. Сам кот — огромный, рыжий, с разорванным ухом — лежал на лежанке у печки. Выглядел он отвратительно. Глаза полузакрыты, из ноздрей — густые желто-зеленые выделения. На нижней губе и на языке — мелкие язвочки. Слюна тянулась вязкой нитью. Он тяжело дышал, и в этом дыхании слышались хрипы, словно внутри работал старый, проржавевший насос.
Я измерила температуру.
— Сорок и два, — сказала я, глядя на ртутный столбик. — Давно он так?
— Третий день, — ответил дядя Вася, почесывая затылок. — Думали, сам пройдет. Он у нас не привитый, все дома сидит. А тут, видать, от соседских подхватил. Они тоже не прививают, а гуляют, где хотят.
Я опустилась на корточки рядом с лежанкой. Кот не шевельнулся — только белки глаз блеснули в полутьме.
— Это похоже калицивироз, — сказала я. — Вирусная инфекция. Поражает дыхательные пути и ротовую полость. Без лечения через несколько дней начнется пневмония. А при таком дыхании… сами понимаете.
Дядя Вася помолчал, потом спросил тихо:
— Лечить-то будете? Или сразу… ну.
— Лечить, — сказала я. — Но по-нормальному. Капельницы, чтобы снять интоксикацию, антибиотик широкого спектра, плюс противовирусное. Своими силами, травами, этого не вытянуть. Тут нужны лекарства, понимаете?
Он кивнул. Я достала из машины свой «тревожный чемоданчик» — в городе я называла его «кейс для выездов на дом», а здесь он стал просто «сумкой». Внутри — флаконы, шприцы, капельницы. Все то, что работало и в городской клинике, и что работает везде.
Первую капельницу я ставила при свете керосиновой лампы — дядя Вася чинил проводку, и свет в доме отключился ровно в тот момент, когда я искала вену. Кот лежал смирно. Только один раз вздохнул, когда игла вошла под кожу.
Закончила я уже под утро. Когда вышла на крыльцо, петухи орали на всю округу, и край неба над сизыми крышами розовел. Дядя Вася протянул мне три смятые тысячные купюры.
— Одной капельницы может не хватить, — сказала я честно. — Нужны лекарства. Я их вам отдам, а потом за лекарства принесете, когда в район съезжу.
— А вы зачем сюда приехали? Из самого-то города. У нас тут глухомань. Скука.
Я посмотрела на его сапоги, на примятую траву у порога, на кота, который — я была почти уверена — через три дня начнет есть. Я чувствовала, как у меня ломит спину после двух часов на корточках, и как пахнут мои руки — хлоргексидином и тем особым, сладковатым запахом больного животного.
— В деревне жизнь по-другому ощущается.
Я села в машину и захлопнула дверцу. Старый мотор чихнул раз, другой и завелся. Когда я выезжала на грунтовку, в зеркале заднего вида было видно, как дядя Вася стоит у калитки и смотрит мне вслед.
Уже к вечеру кот начал поднимать голову. Это был хороший знак.
