«На войне хочется писать о мире»
Как поэт из Санкт-Петербурга уехал на СВО и стал штурмовиком
Аксель Кобокки, петербургский поэт и поисковик, занимался раскопками, поднимая останки бойцов Великой Отечественной. Сейчас он ефрейтор с позывным Шашка: успел повоевать в эвакуации, штурмовиках, миномётной батарее. Был ранен. В интервью RT поэт рассказал, как ему удаётся совмещать литературу и войну.
В далёком 2017 году на литературном вечере в Санкт-Петербурге я поругалась с поэтом, выступавшим под псевдонимом Аксель Кобокки. Тогда он мне, приехавшей из ещё не признанной и истекающей кровью ДНР, надменно бросил, что Донбасс в «большой России» всем безразличен. Кажется, мы чуть не подрались.
Тогда я, конечно, не могла и вообразить, что Акселя Кобокки (настоящее имя — Александр) встречу в этом самом Донбассе — простым бойцом с позывным Шашка. Позывной он взял в честь любимой кошки, оставшейся в Петербурге с его женой.
За несколько лет Шашка прошёл большой путь: поработал и в штурмовиках, и в эвакуации, и в миномётной батарее. У него вышла тонкая книга стихов, написанных уже на войне.
В 2022 году он резко переосмыслил свои ценности, поняв, какая опасность угрожает его стране. И отказался от налаженной жизни и литературных вечеров, чтобы уйти в окопы.
«Я стал меньше писать стихи. За этот год — четыре или пять. Сейчас больше ухожу в прозу: рассказы, бытовые зарисовки. На войне почему-то хочется писать о мире. Мне, например, приснился кошмар: на кухне кипит молоко, «молочный сторож» стучит, а я не могу его выключить. Проснулся в ужасе, позвонил жене ночью: «У тебя молоко не убегало?» Она говорит: «Нет». И я спокойно лёг спать. С войны почти ничего не снится, а вот бытовые вещи — часто», — рассказывает Шашка.
Сейчас он пишет роман, действие которого происходит во время Кронштадтского мятежа, в эпоху Гражданской войны. А вот рассказы-зарисовки у Шашки уже о современности.
«Стихи пишу в том же ключе. Тот же слог, форму я не менял. Просто стали они рождаться реже — жизнь стала более прозаичной. Раньше я жил в каком-то мире иллюзий, через поэзию хотелось что-то выражать. Сейчас мир стал жёстче и проще — и лучше ложится проза. Сейчас я думаю, как описывать свои штурмы. Когда попал в 2-ю штурмовую роту, заметил, что стал больше шутить. Возможно, это нервное. Повествование, скорее всего, будет с таким нервным смехом. Смеяться, правда, будет только тот, кто сам через это прошёл», — рассуждает Шашка-Аксель.
В прозе подспорьем является ведение дневника. Свои полевые заметки Шашка писал то в блокнот, то в телефон, то на подвернувшихся под руку бумажках. Сейчас он пытается собрать эти разрозненные мемуары в роман, где главный герой отчасти будет списан с него самого.
Тяга к военной романтике ушла, сменилась тягой к умиротворению. Боевые действия изменили вкусы, взгляд на жизнь, отношение ко многому.
Пережить ему довелось немало. Во время освобождения Ивановского Шашка чуть не попал в плен. Его с напарником отправили проверять брошенные позиции ВСУ, но вышли они не туда, куда планировали, и оказались посреди украинских боевиков.
«Сидели в подъезде пятиэтажки, через приоткрытую дверь наблюдали их ротацию. Автоматы были наготове. Проехал грузовик, потом ещё один, потом пикап с белым крестом. Решили отходить. По дороге услышали шум «комика», забежали в другой подъезд — там красный свет, напарник включал фонарь — свет пропадал. Выключал — появлялся. Оказалось, это камера с тепловизором, направленная на вход», — вспоминает боец.
Но ушли они благополучно — отстрелялись. Дали несколько очередей на звук — преследовать их не стали. Заскочили в блиндаж, из которого вэсэушники уже сбежали. Обнаружили там пулемёт, флаг Уэльса с красным драконом, ящики с минами. Флаг Шашка в качестве трофея забрал с собой.
Через несколько дней, когда отмечали Пасху, по его словам, на этом флаге, как на скатерти, стоял ковчежец с крашеными луковой шелухой яйцами.
