Семидесятилетний старик подписал гравюру именем, которого до этого не было. «Иицу, бывший Хокусай». Это не каприз: подпись на «Большой волне» прямо говорит, что прежний художник умер, а нынешний только учится.
И вот тут начинается странность. Самая узнаваемая гравюра Японии, та, что висит репродукцией в каждом втором кафе мира, для своего автора была не вершиной. Она была репетицией.
Отказ от имени
Откроем каталожное описание. Серия «Тридцать шесть видов горы Фудзи», лист с условным русским названием «Большая волна в Канагаве», цветная ксилография, около 1830–1832 годов. Размер маленький, примерно 25 на 37 сантиметров. Бумага, водяные краски, доска вишни, печать в несколько прогонов. Это факт, проверяемый по карточкам Британского музея и музея Метрополитен, где хранятся ранние оттиски.
А вот дальше музейная табличка обычно умолкает. Потому что сказать ей особенно нечего: тираж был большим, доски стирались, поздние оттиски заметно отличаются от ранних, и какой именно считать «настоящим»: вопрос без однозначного ответа. Уже здесь официальная версия теряет уверенность.
Прошу заметить одну деталь. На листе стоит подпись «саки-но Хокусай Иицу хицу». В переводе: «кисти Иицу, бывшего Хокусая». Имя Хокусай он использовал почти тридцать лет. И вдруг отказался от него. Зачем человеку, который только что создал главную японскую картину тысячелетия, менять имя, как будто он начинающий?
Старик, который собирался жить вечно
Кацусика Хокусай родился в 1760 году в Эдо, нынешнем Токио. Это установленный факт. За жизнь он сменил, по подсчётам исследователей, около тридцати псевдонимов. Не два, не пять. Тридцать. Каждое новое имя он брал, когда чувствовал, что прежний мастер в нём закончился.
Гравюру «Большая волна» он сделал в районе семидесяти лет. К этому возрасту европейский художник обычно или мёртв, или почивает на лаврах. Хокусай заявлял буквально следующее: всё, что он рисовал до семидесяти, не заслуживает внимания.
Эта фраза не литературный приём. Она напечатана им самим в послесловии к альбому «Сто видов Фудзи» 1834 года. Я перескажу близко к оригиналу, потому что мне важна точность. С шести лет он рисует формы предметов. К пятидесяти издал множество работ, но всё до семидесяти не стоит счёта. В семьдесят три он начал понимать строение птиц, рыб и трав. К восьмидесяти будет делать ещё лучше. К девяноста проникнет в самую суть. В сто будет божественным мастером. В сто десять каждая точка и каждая линия станут живыми.
Перечитайте это медленно. Человек в семьдесят три года планирует творческий рост на сорок лет вперёд.
Что не так с самой известной волной мира
Теперь возьмём саму гравюру и посмотрим на неё глазами того, кто её рисовал. Не нашими, восхищёнными. Его.
Композиция держится на трёх лодках с гребцами и гигантской волне, чей гребень распадается на когти-капли. За волной, в просвете, маленькая Фудзи. Это вы знаете. Что вы, скорее всего, не замечали: Фудзи помещена так, что почти сливается по форме с белым пенным провалом перед волной. Гора и пустота визуально рифмуются. Это композиционное решение, и оно великолепно работает.
Но Хокусай был мастером, который тридцать лет рисовал именно горы, реки, людей за работой. И он видел в этом листе то, что не видим мы. Слишком жёсткий контур у пены. Слишком декоративные когти волны, ближе к орнаменту, чем к воде. Берлинская лазурь, новый европейский пигмент, который он использовал, даёт ту самую узнаваемую синеву, но синева у него ещё «учится». Сравните «Большую волну» с поздними его рисунками воды из «Манги»: там линия живая, дышащая, а здесь она ещё держится за приём.
Вы сейчас подумали: ну, это вкусовщина, спор о тонкостях. Я тоже так думал. Пока не посмотрел, что он сделал через три-четыре года после «Волны».
Альбом, опровергающий гравюру
В 1834 году выходит «Сто видов Фудзи». Чёрно-белые рисунки, отпечатанные с резных досок. В этом альбоме есть лист, где волна снова накрывает лодку. Та же тема. Тот же масштаб ужаса. И там линия другая. Она не декоративная. Она течёт.
Похоже, Хокусай сам устроил себе пересдачу. Взял главный мотив своей славы и переписал его в графике, без цвета, без эффектного синего. Как студент, который недоволен экзаменационной работой и сдаёт её заново.
Именно к этому альбому приложено то самое послесловие про «к девяноста». И именно там стоит фраза, которую любят цитировать вырванной из контекста: всё, что я делал до семидесяти, не стоит счёта.
Если читать буквально, «Большая волна» туда попадает. Она сделана как раз на границе. Сам автор её, по сути, дезавуирует.
Версия следствия: зачем художнику отказываться от шедевра
Здесь я перехожу из роли хроникёра в роль того, кто складывает улики. У меня их три.
Улика первая. Подпись «бывший Хокусай». Художник, довольный собой, не меняет имя.
Улика вторая. Послесловие 1834 года. Прямой авторский текст, где отрезается всё прежнее творчество как ученическое.
Улика третья. Сама серия «Тридцать шесть видов Фудзи» делалась как коммерческий заказ издателя Нисимурая Йохати. Это бизнес. Цветная ксилография в Эдо 1830-х: массовый продукт, аналог журнала. Печатали тиражами в тысячи оттисков, продавали по цене двух порций лапши. Хокусай работал на издателя, а не на вечность.
Складываю улики. Получается так: «Большая волна» для самого автора была не итогом, а пробой пера в новой технике с новым пигментом, сделанной в коммерческой серии, под именем, от которого он уже отказывался. Гениальная проба. Но проба.
Главное здесь не уничижение шедевра. Главное в том, как у него была устроена голова. Для Хокусая мастерство не было точкой, в которую приходишь. Это была линия, по которой движешься, пока тебя не остановят.
Последний год
Его остановили в 1849 году. Восемьдесят девять лет. Год не дотянул до отметки, к которой обещал «проникнуть в суть».
Последние слова, записанные его дочерью О-Эй, тоже художницей: дайте мне ещё десять лет. Потом, через секунду: дайте мне ещё пять. И я стану настоящим художником.
Можно считать это позой умирающего мастера. Я считаю иначе. Это та же логика, что и подпись «бывший Хокусай» сорока годами раньше. Человек до последнего вдоха не верил, что уже умеет.
И вот тут возникает неудобный вопрос к нам, а не к нему. Мы повесили «Большую волну» на чашки, чехлы для телефонов, плакаты в общежитиях. Мы сделали из неё икону. А автор считал её черновиком и шёл дальше.
Что с этим делать в зале музея
Если вам попадётся ранний оттиск «Большой волны» вживую, а такие хранятся в Метрополитен и Британском музее, посмотрите две вещи. Первое: контур пенных «когтей». Он почти геометрический, и это удивляет, когда стоишь рядом. Второе: посмотрите на Фудзи. Она маленькая, но именно она держит весь лист. Уберите её мысленно, и волна превратится в орнамент.
А потом, если будет возможность, найдите репродукцию «Ста видов Фудзи». Сравните воду там и здесь. Сами увидите, что имел в виду семидесятилетний старик, когда писал, что ещё не научился.
Хокусай оставил нам не икону. Он оставил инструкцию: не путать узнаваемое с лучшим. Если у вас своё мнение о том, что в «Большой волне» работает, а что выдаёт ученика, мне интересно его услышать. Расскажите, на чём держится ваш взгляд.