Илья возвращался домой под утро, когда двор еще был серым, а в окнах двушки на первом этаже уже угадывался чужой, кухонный свет. После ночной смены в охране голова у него была тяжелая, будто внутри кто-то оставил мокрую вату, и все равно он сначала шел не в комнату, а на кухню. Там, на стене рядом с холодильником, висел их календарь — большой, бумажный, с оторванным углом. Илья купил его в январе, когда решил, что так будет проще не забывать лекарства, поликлинику, перевязки после выписки, смены и дни, когда надо заехать в аптеку. На клетках были аккуратные отметки синим и красным: таблетки, уколы, прием, давление, участковый, сестра звонила. И рядом — странные пустые квадраты, будто кто-то специально пропускал отдельные дни, не желая признавать, что они вообще были.
Мать уже не спала. Она сидела в комнате у окна, в халате, с тонкой косой, которую сама заплетала с трудом левой рукой. После инсульта у нее осталась медленная, тугая речь и привычка все время смотреть так, будто она сейчас извинится. Но Илья слишком хорошо знал ее лицо до болезни и уже начал замечать то, чего не видел раньше: как она дольше, чем надо, держится за спинку стула, как прячет здоровую правую руку в рукаве, когда не хочет что-то делать, как может упереться ногой в пол и не сдвинуться, если ей это выгодно.
Он поставил чайник, достал из коробки утренние таблетки, разложил их на блюдце и постучал ложкой по краю кружки. Мать из комнаты попросила воды, хотя вода стояла у кровати. Он, не ответив, принес, потом помог ей пересесть к кухонному столу. Она ела медленно, крошила хлеб на клеенку, и Илья смотрел на ее пальцы, которые дрожали не всегда одинаково. Иногда дрожь была настоящая, усталая, а иногда появлялась ровно в тот момент, когда он уже собирался сказать, что ему надо поспать хоть три часа. И каждый раз он отступал.
Днем он должен был спать, но вместо сна стирал простыни, менял подкладную пеленку, мыл посуду, варил кашу, искал скидки на лекарства и звонил в поликлинику. Ночью он стоял у мониторов, ходил по складу, проверял замки, отвечал на тупые вопросы людей, которые считали его лишним. Между сменой и уходом у него не оставалось ничего своего. Он ловил себя на злости уже с утра: на ложку, которая падала в раковину, на мокрую простыню, на то, что мать зовет его через две комнаты, хотя может дойти сама. Потом накатывала вина: она после инсульта, что он хочет, чтобы она молчала и не дышала? И следом усталость, от которой мутило хуже любого недосыпа.
Сестра Марина звонила редко. Когда звонила, то сначала спрашивала про мать, а потом — между делом — как идет с квартирой. Не прямым текстом, конечно. Она говорила осторожно, будто боялась наступить на что-то хрупкое: надо бы все оформить, пока не поздно, надо бы не тянуть, надо бы подумать о будущем. Илья каждый раз сжимал зубы. Марина жила отдельно, помогала деньгами нерегулярно и была уверена, что достаточно того, что она не бросила мать совсем. Но мать при этих звонках менялась. Становилась тише, собраннее, словно каждое слово Марины не ранило, а подталкивало ее к какому-то внутреннему счету, в котором она снова и снова оказывалась должной. Илье иногда казалось, что мать не столько боится сестры, сколько боится остаться без того хрупкого положения, где еще можно делать вид, что все держится на ее слабости.
В поликлинику они выбрались в дождливый вторник. Районная поликлиника встретила их сыростью, очередью у регистратуры и людьми, которым было одинаково надоело и здоровье, и жизнь. Илья держал в руках пачку документов, талон, паспорт матери, ее направление и маленькую бутылку воды. Он помог ей снять куртку, повесил на спинку стула, потом почти час стоял в коридоре, потому что сидеть рядом было негде. Кто-то буркнул, что очередь по талонам, кто-то раздраженно спросил, почему они пришли без сопровождения, будто он сам не был этим сопровождением. Мать сидела с опущенными плечами, бледная, беспомощная на вид, и это тоже бесило — не ее болезнь, а то, как она выглядела при людях. В кабинете врач говорил быстро, не поднимая глаз, что восстановление идет нормально, режим соблюдать, давить на себя не надо. Илья поймал себя на абсурдной мысли: да если бы он не давил на себя, они бы уже давно сидели в полной темноте и без денег.
После поликлиники он тащил мать домой по мокрому асфальту и думал только о том, что вечером снова на смену. Он уже всерьез начал прикидывать, не позвонить ли начальнику и не отказаться ли от ночей хотя бы на месяц. Но тогда не хватит на коммуналку, на лекарства, на еду, на все мелочи, которые съедают зарплату незаметно. И еще этот мерзкий, неотступный долг: если он уйдет с работы, кто останется с матерью? Марина точно не заберет ее к себе. Марина вообще любила говорить так, будто у нее есть нормальная жизнь, а у Ильи — обязанность, которую он почему-то должен считать честью.
В тот вечер мать долго не могла заснуть. Илья собирался уже в магазин за памперсами и хлебом, когда полез в тумбочку за квитанциями и случайно вытащил тонкий блокнот в мягкой синей обложке. Он хотел сразу положить его назад, но заметил на первой странице знакомый почерк матери — мелкий, с наклоном, почти детский. Дата. Время. И дальше несколько строк. Илья сел прямо на край табурета и начал читать.
8 мая. Сказала, что ноги не держат, чтобы Илья не ушел на смену. Он остался. Марина звонила, спрашивала про квартиру.
12 мая. Сделала вид, что не могу подняться с кровати до обеда. Илья отменил поликлинику и пошел за лекарствами сам.
16 мая. Когда Илья сказал, что возьмет подработку, разыграла слабость, долго лежала молча. Не ушел.
19 мая. После разговора с Мариной сказала, что кружится голова. Илья остался дома. Хорошо.
22 мая. Соседка видела, как я дошла до кухни без помощи. Надо быть осторожнее.
И дальше, еще ниже, уже почти на полях: Если он будет думать, что я совсем не могу, не уйдет. Если уйдет, Марина его дожмет. Квартира уйдет ей. Надо, чтобы Илья был рядом.
У Ильи сначала дернулась щека, потом стало жарко, будто его поймали на чужой лжи, хотя лгала не он. Он пролистал еще несколько страниц и увидел точные, почти бухгалтерские записи о днях, когда мать начинала стонать заранее, когда звала его из кухни, хотя могла сама встать, когда цеплялась за его рукав в тот момент, когда он уже обувался. Записи были не истеричные, не злые. В них было что-то более страшное — расчетливый страх. Страх потерять сына, страх остаться одной, страх, что сестра однажды придет с бумагами и все решит без нее. Илья медленно закрыл блокнот и сел так, словно из него вынули воздух.
Он вдруг вспомнил, как мать однажды, еще до инсульта, сидела на кухне с Мариной и говорила, что в квартире надо бы что-то решать, пока не начались проблемы. Тогда он не вник. Потом случился удар, больница, выписка, первая неделя, когда он не понимал, как ее поднять, как не сорваться, как не заплакать от бессилия. И все эти месяцы он жил с мыслью, что обязан. А мать, выходит, тоже жила с мыслью, что обязана удержать его рядом любой ценой.
Он вошел в комнату. Мать лежала с открытыми глазами и смотрела в потолок, будто давно не спала. Илья положил блокнот на тумбочку.
— Зачем ты это писала? — спросил он тихо.
Мать не сразу повернула голову.
— Чтобы не забыть, — сказала она, и в этой фразе было слишком много неправды и слишком мало сил.
— Не забыть что?
Она помолчала. Потом, не глядя на него, сказала то, от чего у него внутри все сжалось еще сильнее:
— Что ты уедешь. Что она тебя заберет. Что я останусь одна.
Илья выдохнул и сел рядом, но не близко. Он чувствовал в себе злость — тупую, тяжелую, как камень в животе. Хотелось сказать, что он не приложение к ее страхам, не охрана квартиры, не запасной замок от сестры. Хотелось бросить этот блокнот в стену. И одновременно ему стало до тошноты жалко мать, потому что в ее записях не было победы, только паника человека, который слишком боится потерять последнее. И дело было даже не в том, что она его удерживает. Она, похоже, сама держалась за него так, как держатся за поручень в качающемся автобусе: не из упрямства, а потому что иначе просто упадет.
— Ты понимаешь, что я из-за тебя уже полгода живу на пределе? — спросил он.
Она слабо кивнула. Да, понимала. Но не могла признать это как правильно или неправильно. В ее лице было то самое старое, упрямое, семейное: я делаю, как умею, а дальше хоть как.
Илья вышел на кухню, поставил чайник и долго стоял у календаря. Он смотрел на синие и красные отметки и видел теперь не только лекарства и визиты, но и пропуски, маленькие дыры, оставленные не болезнью, а страхом. Он понял, что может ненавидеть это и все равно любить мать. Может быть раздражен до дрожи и все равно не считать ее злодейкой. Просто они оба застряли в одной тесной квартире, в одном семейном страхе, и каждый тянул одеяло к себе, потому что думал, что иначе потеряет все.
На следующий день он поехал в районный центр соцподдержки и потом еще раз, уже к частной женщине по объявлению. Дорога туда далась ему не сразу: он шел сначала с мыслью, что это временно, что можно перетерпеть, подменить, подстроиться еще на неделю, потом еще на одну. Но в голове уже стояла та вязкая усталость, в которой любое «потом» превращалось в пустоту. Он сидел у окна в автобусе, считал оставшиеся деньги и злился не на мать даже, а на то, что все решения в их доме всегда упирались не в чувства, а в квадратные метры, лекарства и смены.
Сиделка, которую звали Галина, пришла в будний полдень, с аккуратной сумкой и спокойным, не сочувственным лицом. Она не задавала лишних вопросов, только внимательно посмотрела на мать, на лекарства, на календарь на стене и спросила, в какие часы Илье нужно быть на работе. Мать сперва поджала губы, потом начала говорить, что она и сама справится, что чужие люди в доме ей не нужны. Илья стоял рядом и чувствовал, как внутри поднимается знакомая волна вины, уже почти привычная, но теперь к ней примешивалось другое: не облегчение даже, а право не падать вместе с ней. Он долго молчал, как будто еще мог отказаться, отложить, взять все назад. Но вместо этого пересчитал часы, уточнил цену, спросил про лекарства и про то, сможет ли Галина быть в дни его ночных смен.
Он договорился на несколько часов в день. Это стоило денег, которых и так не хватало, но он понял, что дальше будет только хуже. Не потому, что мать плохая, и не потому, что он слабый. Просто одному человеку не вытянуть то, что должно быть разделено между несколькими живыми руками.
Впервые за долгое время он собирался на ночную смену не после ссоры и не после аврала. Он еще раз проверил, есть ли у матери вода, таблетки, телефон, список дозировок на холодильнике. Календари, блокнот, бумажки — все осталось на месте. Галина сидела на кухне и спокойно резала яблоко. Мать лежала в комнате, не поднимая глаз, и Илья не знал, то ли она обижена, то ли боится, то ли просто устала от своей же игры. Наверное, все сразу.
У двери он задержался на секунду. Хотел сказать что-нибудь важное, но понял, что важного слишком много, а слов мало. Вышел, спустился по ступенькам, вдохнул влажный воздух и впервые не почувствовал, что предает кого-то, когда идет на работу. Он просто шел на смену, потому что забота не обязана быть самоуничтожением.