Раздел дачи между сёстрами. Формально всё справедливо, но яблоня, посаженная отцом, оказывается на границе двух участков. Спор о дереве вскрывает обиды за тридцать лет.
***
– Екатерина Сергеевна положила на стол три одинаковых листа. Белые, гладкие, с печатями. Она посмотрела на дочерей и сказала то, что репетировала неделю:
– Всё поровну. Шесть соток Светлане, шесть Елене, шесть Вере. Дом остаётся за мной, пока жива. Потом решите сами.
Светлана кивнула первой. Елена чуть позже. Вера молчала, разглядывая свои ногти, покрытые бесцветным лаком, который уже начал облезать на большом пальце.
– Вера?
– Да, мам. Всё справедливо.
Она улыбнулась. Но пальцы под столом сжались в кулак так, что побелели костяшки.
Нотариус подвинул ручку. Три подписи легли на бумагу одна за другой. Екатерина Сергеевна выдохнула, и плечи её опустились, будто с них сняли что-то тяжёлое и громоздкое.
Всё было кончено. Так ей казалось.
Дача стояла в Можайском районе, в сорока минутах от электрички, если не считать подъём по раскисшей грунтовке, который весной превращался в отдельное испытание. Участок был куплен в семьдесят восьмом году отцом, Павлом Андреевичем, инженером-мелиоратором, человеком немногословным, но упрямым. Он сам корчевал пни. Сам клал фундамент. Сам привёз из питомника в Коломне саженец антоновки, завёрнутый в мокрую мешковину, и посадил его ровно посередине участка.
– Будет расти, пока мы живы, – сказал он тогда жене.
Екатерина Сергеевна запомнила не столько слова, сколько его руки: потрескавшиеся от цемента ладони, которыми он осторожно утрамбовывал землю вокруг тонкого стволика. Как будто укладывал младенца.
Павел Андреевич умер в две тысячи девятом. Тихо, во сне, как умирают люди, которые никого не хотят беспокоить даже собственной смертью. А яблоня осталась.
К тому времени она выросла в огромное дерево с раскидистой кроной, которая давала тень на получастка. Каждый август ветки гнулись под тяжестью крупных, зеленовато-жёлтых яблок с восковым налётом. Они пахли так, что запах чувствовался от калитки. Сладковатый, чуть терпкий, с привкусом тёплой земли.
Екатерина Сергеевна варила из них варенье. Каждую осень, в трёхлитровых банках, по одной для каждой дочери. Этикетки подписывала тем же почерком, каким Павел Андреевич подписывал чертежи: аккуратным, инженерным.
В этом варенье было всё. Память. Привычка. И что-то ещё, чему Екатерина Сергеевна не знала названия, но чувствовала каждый раз, когда снимала пенку с булькающего таза.
Проблема обнаружилась в мае, через три недели после подписания бумаг.
Светлана приехала первой, с рулеткой и мужем Борисом, грузным мужчиной с красным от давления лицом и привычкой во всё вмешиваться. Они вбили колышки по границам своего участка, натянули бечёвку и отошли посмотреть.
Яблоня стояла ровно на меже. Ствол, толщиной в два обхвата, рассекал границу между участками Светланы и Веры почти идеально пополам.
– Борь, – сказала Светлана, – она же на моей стороне больше.
Борис прищурился, наклонился, приложил рулетку к стволу.
– Сантиметров на двадцать. Может, на двадцать пять.
– Значит, наша.
Она сказала это спокойно. Как о заборе или старой бочке для воды. Но Светлана не умела говорить спокойно о вещах, которые считала своими. Её спокойствие было тем самым, от которого у Екатерины Сергеевны начинало ныть под рёбрами.
Вера узнала об этом вечером, по телефону. Ей позвонила Елена.
– Светка с Борисом уже колышки вбили. Яблоню к себе записали.
– Как записали?
– Ну, говорят, ствол на их стороне. На двадцать сантиметров.
Вера стояла на кухне своей однушки на Щёлковской, держа телефон плечом, и чистила картошку. Нож замер в её руке.
– А крона?
– Что крона?
– Крона на чьей стороне?
Елена помолчала.
– Не знаю. Наверное, на обеих.
– Вот именно, – сказала Вера и положила нож на разделочную доску. Аккуратно, параллельно краю.
В этом «вот именно» было тридцать лет.
Светлана была старшей. Пятьдесят четыре года, двое взрослых детей, муж-снабженец, трёхкомнатная квартира в Одинцово. Из трёх сестёр она единственная унаследовала отцовскую манеру решать вопросы: молча, категорично, без обсуждений.
В детстве ей доставалось больше всех. Не подарков, а обязанностей. Она была «старшая, должна понимать». Она водила сестёр в школу, разогревала им суп, проверяла уроки у Веры, которая была младше на двенадцать лет и потому казалась не сестрой, а чужим ребёнком, подкинутым в уже сложившуюся семью.
Светлана никогда не жаловалась. Но иногда, очень редко, у неё сжимались челюсти так, что на скулах проступали желваки. Это случалось, когда ей казалось, что кто-то получает незаслуженно много.
Елена была средней. Пятьдесят лет, разведена, работала медсестрой в поликлинике на Пролетарской. Из трёх сестёр она единственная умела слушать, но это умение давно превратилось в усталость. Елена выросла между двумя полюсами: Светланой, которая всегда знала, как правильно, и Верой, которая всегда знала, чего хочет. Между ними оставалось мало места.
Она привыкла быть посредником. Позвонить одной, потом другой, потом матери. Передать, смягчить, объяснить. Елена была телефонным проводом, по которому шли чужие токи, и провод этот давно начал искрить.
Вера была младшей. Сорок два года, не замужем, работала бухгалтером в строительной фирме. Жила одна с котом по имени Финик. Из трёх сестёр она единственная помнила отца не строгим, а нежным. Когда Светлана и Елена уже выросли и разъехались, маленькая Вера оставалась с ним на даче одна, и он учил её прививать деревья, читал вслух Паустовского и позволял есть яблоки прямо с ветки, не вымытые.
Яблоня была её. Не по документам. По памяти.
И когда Елена позвонила и сказала про колышки, Вера почувствовала не злость. Что-то другое. Как будто кто-то взял её за горло и чуть-чуть сжал. Несильно. Но достаточно, чтобы перехватило дыхание.
Первая ссора случилась через неделю. На даче.
Екатерина Сергеевна накрыла стол в беседке: салат из свежих огурцов, отварная картошка, селёдка. Всё как всегда. Но тарелки стояли слишком далеко друг от друга, и между ними лежали те самые бумаги, сложенные в прозрачный файл.
Светлана приехала с Борисом. Елена одна, на электричке. Вера опоздала на полчаса и пришла пешком от станции, в пыльных кроссовках и с рюкзаком за спиной.
– Садись, остывает, – сказала мать.
Вера села. Посмотрела на яблоню, которая была видна из беседки. Её крона уже покрылась мелкими белыми цветами. Пчёлы гудели над ней ровным, сонным гулом.
– Я хочу обсудить дерево, – сказала Вера.
Светлана подняла глаза от тарелки.
– Какое дерево?
– Яблоню. Папину яблоню.
– А что с ней?
– Она стоит на границе. Борис вбил колышки так, будто она ваша.
– Ствол на нашей стороне.
– На двадцать сантиметров.
– Двадцать пять, – поправил Борис, накладывая себе картошку.
Вера не посмотрела на него. Она смотрела на Светлану.
– Корни уходят на мой участок. Крона накрывает мой участок. Яблоки падают на мой участок.
– Ствол определяет принадлежность, – сказал Борис. Он говорил это тоном человека, который прочитал статью в интернете и теперь считает себя юристом.
– Борис, я не с тобой разговариваю.
Екатерина Сергеевна поставила чашку на стол. Чай плеснулся на блюдце.
– Девочки.
– Мам, подожди, – Светлана выпрямилась на стуле. – Вера, мы подписали бумаги. Всё честно. Шесть соток каждой. Яблоня попала на мою территорию.
– На двадцать сантиметров.
– На двадцать пять.
– Хоть на метр. Это папино дерево. Он сажал его для всех.
– Он сажал его посередине участка. Участок разделили. Середина сдвинулась.
Вера замолчала. Елена сидела с опущенными глазами и ковыряла вилкой огурец. Екатерина Сергеевна смотрела на дочерей и теребила край скатерти, белый, с вышитыми маками, который она стелила только по особым случаям.
– Мы можем нанять кадастрового инженера, – сказала Елена тихо.
– Зачем? – Светлана повернулась к ней. – Бечёвка натянута по кадастру. Я проверяла.
– Тогда можно договориться.
– О чём?
– О яблоне.
Светлана положила вилку.
– Елена, яблоня стоит где стоит. Я не собираюсь её рубить. Но она на моей земле.
– На двадцать пять сантиметров, – повторила Вера. И в её голосе появилось что-то новое. Не крик. Тишина, от которой стало холодно, хотя был май и в беседку задувал тёплый ветер с поля.
Обед закончился молча. Борис доел картошку. Екатерина Сергеевна убрала посуду, не попросив помощи. Вера ушла к калитке, постояла там минуту, глядя на яблоню, и пошла к станции.
Елена догнала её у поворота.
– Вер, ты чего?
– Ничего.
– Она не со зла. Ты же знаешь Светку.
– Знаю. Именно поэтому.
Елена не стала спрашивать, что значит «именно поэтому». Она и так понимала.
Спор о яблоне был не о яблоне.
Он был о том, как тридцать лет назад Светлана получила велосипед на день рождения, а Вера нет, потому что «ты ещё маленькая, упадёшь». О том, как Светлана первая вышла замуж и получила от родителей деньги на свадьбу, тридцать тысяч, сумму по тем временам огромную, а Елена через два года получила только пятнадцать, потому что «времена изменились, денег нет». А Вера не вышла замуж вовсе и не получила ничего.
Он был о том, как Светлана после смерти отца первая забрала себе его часы, «Полёт» с потёртым ремешком, и никто не сказал ей ни слова, потому что она старшая и так было всегда.
И о том, как Вера каждое лето приезжала на дачу одна, без мужа и детей, потому что мужа и детей не было, и сидела под яблоней с книгой, и слушала, как яблоки глухо падают в траву, и чувствовала себя дома.
Больше нигде она не чувствовала себя дома. Только здесь. Только под этим деревом.
А теперь ей говорили, что дерево чужое. На двадцать пять сантиметров.
В июне Светлана поставила забор.
Не высокий, метр двадцать, из профнастила, зелёного цвета. Борис нанял двух таджиков, которые вкопали столбы за один день. Забор прошёл ровно по бечёвке, ровно по кадастру, ровно через яблоню.
То есть не через неё, конечно. Забор обогнул ствол, оставив его на стороне Светланы. Но одна толстая ветка, нижняя, та самая, на которой Вера в детстве вешала качели, теперь нависала над забором и уходила на сторону Веры.
Вера приехала в субботу и увидела забор. Она стояла перед ним долго. Минут пять. Потом обошла вокруг, потрогала профнастил, который был тёплым от солнца и чуть гудел под пальцами.
Екатерина Сергеевна вышла на крыльцо.
– Вера, иди чай пить.
– Мам, зачем она это сделала?
– Это её участок.
– Я знаю, что её. Я спрашиваю, зачем забор.
– Борис настоял. Он говорит, границы должны быть чёткие.
– Границы. Между сёстрами.
Екатерина Сергеевна поджала губы. Это было её привычное выражение, когда она не хотела говорить то, что думала. Губы сжимались в тонкую линию, и лицо становилось похожим на высохшее яблоко.
– Иди пить чай, – повторила она.
Вера не пошла.
Она позвонила Елене.
– Она поставила забор.
– Знаю. Мне Борис звонил, хвастался.
– Ветка торчит на мою сторону.
– И?
– Она захочет её спилить.
– Не спилит.
– Захочет.
Елена помолчала. На том конце было слышно, как бубнит телевизор и звякает посуда.
– Вер, может, ты приедешь ко мне? Поговорим нормально.
– Нормально не получится.
– Почему?
– Потому что дело не в ветке. И ты это знаешь.
Елена знала. Она всегда знала. Но знание не помогало. Оно просто лежало в ней, как камень в кармане: носишь, привыкаешь к тяжести, а выбросить не можешь.
В июле Вера подала заявление в садоводческое товарищество с просьбой признать яблоню общим имуществом.
Светлана узнала об этом от председателя, Семёна Кузьмича, пенсионера с военной выправкой и привычкой говорить громче, чем нужно.
– Ваша сестрица заявленьице написала! – крикнул он через забор, когда Светлана полола грядку. – Насчёт дерева!
Светлана выпрямилась. Земля с перчаток посыпалась на ботинки.
– Какое заявление?
– А вот, хочет, чтоб яблоню признали общей. По границе, мол, растёт.
– Она на моей стороне.
– Это вы между собой решайте. Я только передаю.
Он ушёл, насвистывая. Светлана простояла над грядкой минуту. Потом сняла перчатки, вошла в дом и позвонила Борису.
– Она подала заявление.
– Кто?
– Вера. На яблоню.
– В суд?
– В товарищество.
– Ерунда. Товарищество не решает имущественные вопросы.
– Борис, это не про имущество. Это про то, что она хочет войну.
Борис помолчал. Светлана слышала, как он жуёт. Обедал, наверное.
– Тогда пусть будет война, – сказал он. И это было так по-борисовски: спокойно, сытно, с набитым ртом.
Светлана положила трубку и посмотрела в окно. Яблоня стояла неподвижно. Ни ветерка. Листья блестели на солнце, тяжёлые, тёмно-зелёные. Она вспомнила, как отец однажды сказал ей: «Светка, дерево не виновато, что корни уходят туда, куда им надо. Не руби то, что само растёт».
Он говорил это не о дереве. Он говорил о Елене, которая в тот год решила бросить медучилище и пойти в актрисы. Не пошла, конечно. Но фразу Светлана запомнила.
Сейчас она стояла в пустом доме и думала о корнях.
А потом случилось то, чего Екатерина Сергеевна боялась больше всего.
В августе созрели яблоки.
Их было много в этом году. Ветки гнулись так, что нижние касались забора. Яблоки на солнечной стороне желтели быстрее, покрываясь розоватым румянцем. А те, что росли в тени, оставались зелёными и твёрдыми, как камни.
Вера приехала в пятницу вечером. Вышла из электрички, прошла по грунтовке, открыла калитку. И увидела, что Борис стоит на стремянке у яблони и собирает яблоки. В ведро. На Светланиной стороне.
Он имел полное право. Ствол был на их стороне. Но Борис собирал и те яблоки, которые росли на ветке, нависающей над Вериным участком. Тянулся через забор, перегибался, кряхтел.
Вера подошла.
– Борис.
– А, привет.
– Эти яблоки на моей стороне.
– Ветка растёт из нашего ствола.
– Ветка свисает на мой участок.
– Слушай, Вер, я не юрист, но ствол определяет...
– Убери руки от дерева.
Она сказала это тихо. Борис посмотрел на неё сверху, со стремянки. В руке у него было яблоко, крупное, с пятном у черенка.
– Вера, не истери.
– Я не истерю. Я говорю: убери руки.
Из дома вышла Светлана. Фартук в муке, на лбу прилипла прядь волос.
– Что происходит?
– Твоя сестра запрещает мне собирать яблоки с нашего дерева.
– Это не ваше дерево.
– Вера, – Светлана вытерла руки о фартук, – мы это уже обсуждали.
– Мы ничего не обсуждали. Ты решила. Борис вбил колышки. И всё.
– Потому что так по закону.
– По закону. А по совести?
Слово «совесть» повисло в воздухе. Пчёлы гудели. Где-то залаяла собака.
Светлана скрестила руки на груди.
– По совести всё тоже справедливо. Я получила свои шесть соток. Ты свои. Яблоня оказалась на моих. Не я её туда посадила.
– Нет. Её посадил папа. Для всех нас.
– Папы нет, Вера. Есть документы.
Вера стояла у забора и чувствовала, как в горле поднимается что-то горячее и едкое. Не плач. Хуже. Слова, которые она копила годами, аккуратно складывая их в стопку, как складывают старые газеты, чтобы потом вынести на помойку. Но она их не выносила. Она их хранила. И стопка выросла до потолка.
– Ты всегда забирала всё лучшее, – сказала Вера. – Велосипед. Деньги на свадьбу. Папины часы. А теперь дерево.
– Велосипед? Ты серьёзно?
– Серьёзно.
– Мне было двенадцать, тебе не было и года. Какой велосипед, Вера?
– Не в велосипеде дело. В привычке. Ты привыкла быть первой. Первая родилась, первая замуж, первая всё получает. А я последняя. И мне достаётся то, что осталось.
Светлана побледнела. Скулы заострились, как у отца, когда он злился.
– Ты хочешь поговорить о том, кто что получил? Давай. Я получила обязанности. Я водила тебя в садик в минус двадцать. Я не поехала в лагерь, потому что кто-то должен был сидеть с тобой. Я не поступила в институт с первого раза, потому что готовилась к экзаменам и одновременно стирала твои пелёнки.
– Я не просила.
– Конечно. Ты ни о чём не просила. Ты просто была. И все вокруг тебя вертелись.
Борис слез со стремянки и ушёл в дом. Он умел чувствовать момент, когда лучше исчезнуть.
Вера сглотнула.
– Ты злишься на меня за то, что я родилась?
– Я не злюсь. Я устала.
– От чего?
– От того, что ты вечно чего-то хочешь. Яблоню, внимание, справедливость. Ты хочешь, чтобы мир крутился вокруг тебя, как крутился вокруг тебя папа.
– Не трогай папу.
– Он тебя обожал, Вера. А мы с Еленой были просто фоном. Ты это знаешь.
Вера знала. И от этого стало ещё хуже.
Екатерина Сергеевна слышала всё. Она сидела на крыльце с чашкой остывшего чая и не двигалась. Чай покрылся тонкой плёнкой, в которой отражалось небо, мутное, августовское.
Она не вышла. Не встала между ними. Не сказала «девочки, хватит».
Потому что всё, что они говорили, было правдой. Каждое слово. И Екатерина Сергеевна это знала задолго до раздела. Она знала, когда подписывала бумаги. Знала, когда нотариус клал на стол три одинаковых листа.
Участок можно разделить поровну. Обиды нельзя.
Павел действительно любил Веру иначе. Не больше, нет. Иначе. Светлана была его помощницей, Елена была его утешением, а Вера была его чудом. Поздний ребёнок, нежданный, похожий на него так, что гости путались в фотографиях. Те же серые глаза, тот же упрямый подбородок, та же привычка молчать, когда больно.
И яблоню он посадил в год её рождения. Екатерина Сергеевна помнила это, но никогда не говорила дочерям. Думала, не важно. Дерево есть дерево.
Оказалось, важно.
Она допила холодный чай и вымыла чашку. Руки чуть дрожали, и она прижала их к животу, чтобы унять дрожь.
Елена приехала в сентябре, когда яблоки уже начали падать сами.
Она не звонила заранее. Просто села в электричку после смены, доехала до станции, прошла по грунтовке в темноте, подсвечивая дорогу фонариком телефона. Вошла через калитку и села на лавку под яблоней.
Листья уже пожелтели. Несколько яблок лежали в траве, подгнивая. Пахло брожением и мокрой землёй.
Екатерина Сергеевна увидела её в окно и вышла.
– Елена? Ты чего?
– Сижу.
– Поздно уже.
– Я знаю.
Мать села рядом. Лавка была старая, с облупившейся краской. Павел Андреевич сколотил её в девяносто первом, и с тех пор её чинили раз пять, но она всё равно скрипела.
– Они не разговаривают, – сказала Елена.
– Знаю.
– Светка удалила Веру из семейного чата.
– Знаю.
– Вера подала на кадастровую экспертизу.
– И это знаю.
Елена повернулась к матери.
– Мам, почему ты молчишь?
– А что я скажу?
– Что-нибудь. Ты мать. Скажи им, чтобы перестали.
– Они взрослые женщины, Елена.
– Взрослые женщины не воюют из-за яблони.
– Они воюют не из-за яблони.
Елена промолчала. Подняла из травы яблоко, повертела в руках. Оно было мягким с одного бока, подпорченным. Она отбросила его в темноту.
– Тогда из-за чего?
– Из-за того, что каждая считает себя обделённой. Светлана считает, что отдала детство. Вера считает, что не получила любви. А ты считаешь, что тебя вообще никто не замечает.
Елена вздрогнула. Не от холода.
– Я не это имела в виду.
– Ты это и имела. Ты всегда между ними. Звонишь одной, звонишь другой. Передаёшь. А тебя саму никто не спрашивает, как ты.
Елена почувствовала, как защипало глаза. Она сжала зубы. Медсёстры не плачут. Они привыкают.
– Мам.
– Что?
– Я устала.
– Я тоже, – сказала Екатерина Сергеевна. И впервые за много лет её голос дрогнул. Не сломался, нет. Просто дрогнул, как дрожит стакан на краю стола, когда мимо проезжает грузовик.
Они сидели на лавке, две женщины, мать и дочь, а над ними шумела яблоня, которая не знала ни про кадастр, ни про забор, ни про тридцать лет обид. Она просто росла. Как ей было положено.
В октябре пришли результаты экспертизы. Кадастровый инженер, молодой парень в очках и с планшетом, приехал, промерил всё лазерной рулеткой и составил заключение.
Ствол яблони располагался на расстоянии двенадцати сантиметров от границы участков. На стороне Светланы.
Двенадцать сантиметров. Не двадцать пять, как утверждал Борис.
Но всё равно на стороне Светланы.
Вера прочитала заключение, стоя в коридоре своей квартиры, в куртке и ботинках, не разувшись. Финик тёрся о её ноги и мяукал, требуя ужин.
– Двенадцать сантиметров, – сказала она вслух.
Финик не ответил.
Она разулась, покормила кота, села за стол. На столе лежала папка с документами, которых за эти месяцы накопилось непропорционально много для спора о дереве: копии кадастровых планов, выписки из реестра, распечатки законов, фотографии яблони с разных ракурсов.
Вера смотрела на эту папку и думала о том, что отец никогда не собирал бумаг. Он делал. Брал лопату и копал. Брал саженец и сажал. Брал дочку на руки и нёс к дереву, показывая, как оно цветёт.
Она закрыла папку.
Потом открыла снова.
В ноябре Светлана пришла к матери. Одна, без Бориса.
Екатерина Сергеевна открыла дверь и не сразу узнала дочь. Светлана постарела за эти месяцы. Не морщинами, а чем-то другим: плечи опустились, спина чуть сгорбилась, как будто она несла невидимый мешок.
– Чай будешь?
– Буду.
Они сели на кухне. Часы на стене тикали громче обычного. Или так казалось.
– Мам, Вера хочет подать в суд.
– Из-за яблони?
– Из-за всего. Она говорит, раздел был нечестным. Что шесть соток шести соткам рознь. Что у неё теневая сторона. Что яблоня поднимает стоимость моего участка.
– Она так говорит?
– Так говорит её юрист.
– У неё есть юрист?
Светлана кивнула. Её пальцы обхватили чашку так плотно, что казалось, она хочет раздавить фарфор.
– Мам, я не хотела этого.
– Чего именно?
– Войны. Забора. Всего этого.
Екатерина Сергеевна молчала. Она смотрела на дочь и видела в ней Павла. Те же скулы. То же упрямство. И ту же неспособность первой попросить прощения.
– Тогда зачем поставила забор?
– Борис сказал, что так правильно.
– А ты что думаешь?
– Я думаю, что шесть соток мои и я имею право.
– Право. – Екатерина Сергеевна поставила чашку на стол. – Право имеешь. А сестру теряешь.
Светлана опустила голову. На скатерти лежало пятно от чая, старое, коричневатое, формой похожее на лист. Екатерина Сергеевна не могла его вывести уже несколько лет.
– Я не хочу терять сестру из-за дерева.
– Тогда не теряй.
– Как? Она не разговаривает со мной. Не берёт трубку. В чате написала, что я предала семью.
– А ты?
– Я написала, что она эгоистка.
– Вот и получили.
Светлана вздрогнула. Мать редко говорила так. Коротко, точно, без обходных манёвров.
– Мам, а ты на чьей стороне?
Екатерина Сергеевна встала. Подошла к окну. За окном был двор, пустой, ноябрьский, с голыми деревьями и лужами, в которых отражалось серое небо.
– Я на стороне яблони, – сказала она. – Она ни в чём не виновата.
Зима прошла в молчании.
Новый год отмечали порознь. Впервые за сорок лет. Екатерина Сергеевна сидела одна в квартире, смотрела телевизор и ела мандарины. Позвонили все три дочери. Ровно в полночь, с разницей в минуту. Каждая спрашивала, как она. Ни одна не спросила про других.
Елена приезжала к матери по субботам. Привозила лекарства от давления и творожную запеканку из кулинарии рядом с поликлиникой. Они пили чай и не говорили о яблоне. Говорили о погоде, о ценах, о том, что в подъезде опять не работает лифт.
Но однажды Елена не выдержала.
– Мам, ты должна с ними поговорить.
– Я говорила.
– Нет. Ты говорила с каждой по отдельности. Надо вместе.
– Они не сядут за один стол.
– Тогда заставь.
– Как? Мне семьдесят шесть лет, Елена. Я не могу заставить взрослых женщин вести себя как люди.
– Можешь. Ты мать.
Екатерина Сергеевна долго молчала. Потом сказала:
– Хорошо. Но не сейчас. Весной. Когда яблоня зацветёт.
Весна пришла поздно. Снег сошёл только к середине апреля, и дача встретила Екатерину Сергеевну мокрой, осевшей, с покосившимся крыльцом и лужами во дворе.
Она приехала одна. На электричке, потом пешком, по грунтовке, которая ещё не просохла. Ботинки промокли насквозь. Колени ныли. Но она шла.
Яблоня стояла голая, без листьев, с чёрными ветками, на которых кое-где ещё висели прошлогодние сухие яблоки, сморщенные, как кулачки. Забор Светланы перезимовал плохо: один столб накренился, и профнастил провис, обнажив ржавый каркас.
Екатерина Сергеевна постояла у дерева. Положила ладонь на ствол. Кора была холодная, шершавая, с трещинами, в которых ещё лежал лёд.
– Ну что, Паша, – сказала она тихо. – Наделал ты дел со своей яблоней.
Потом вошла в дом, включила отопление и позвонила дочерям.
Они приехали в первое майское воскресенье. Все три. Без мужей, без юристов, без бумаг.
Елена приехала первой, привезла пирог с капустой и термос с кофе. Светлана пришла через час, в новой куртке и резиновых сапогах, с выражением лица человека, который идёт на допрос. Вера опоздала. Как всегда.
Когда она вошла в калитку, Светлана сидела на лавке под яблоней и молча чистила морковку ножом. Елена стояла у беседки и расставляла тарелки.
Вера остановилась. Посмотрела на сестру. На нож в её руках. На морковные очистки, которые падали в траву.
Светлана подняла голову.
– Привет.
– Привет.
Тишина. Пчёлы ещё не прилетели, было рано. Но почки на яблоне уже набухли, зелёные, плотные, готовые раскрыться.
– Садись, – сказала Светлана.
Вера села. Не рядом. На другой конец лавки. Между ними было около метра.
Екатерина Сергеевна вышла из дома с кастрюлей борща. Поставила на стол в беседке.
– Идите есть.
Они сели за стол. Четыре тарелки. Четыре ложки. Хлеб нарезан тонкими, почти прозрачными ломтиками, как всегда нарезала Екатерина Сергеевна. Как когда-то нарезала её мать.
Некоторое время ели молча. Борщ был горячий, густой, с привкусом чеснока и укропа.
– Вкусно, мам, – сказала Елена.
– Ешьте.
Вера доела первой. Положила ложку. Посмотрела на мать.
– Мам, зачем ты нас позвала?
– Чтобы вы посмотрели друг на друга.
– Мы смотрим.
– Нет. Вы смотрите в тарелки. Посмотрите на сестру.
Вера повернулась к Светлане. Светлана не отвела взгляд. Они смотрели друг на друга, две женщины, похожие на отца, с его серыми глазами и его упрямством.
– Вера, – сказала Екатерина Сергеевна. – Скажи Светлане то, что ты сказала мне в ноябре по телефону.
– Что именно?
– Ты знаешь что.
Вера сглотнула. В горле стало сухо. Она взяла стакан с водой, сделала глоток.
– Я скучаю по тебе, – сказала она. Тихо. Почти шёпотом.
Светлана моргнула. Раз, другой. Быстро, как делают люди, которые не хотят, чтобы кто-то увидел, что у них мокрые глаза.
– Я тоже, – сказала Светлана. – Скучаю.
Елена смотрела на них и думала, что вот сейчас нужно что-то сказать, что-то умное, примиряющее. Но ничего не сказала. Просто сидела и слушала, как молчат её сёстры. Это молчание было другим. Не враждебным. Не холодным. Просто тяжёлым, как мокрое полотенце.
– Яблоня зацветёт через неделю, – сказала Екатерина Сергеевна. – Отец посадил её в год, когда родилась Вера. Но он не сажал её для Веры. И не для тебя, Светлана. Он сажал её, потому что хотел, чтобы на участке было дерево. Одно. Общее. Не делимое.
Она замолчала. Потом достала из кармана кофты маленький, сложенный вчетверо листок.
– Я нашла это в его бумагах. Когда разбирала документы для нотариуса.
Развернула. Листок был из тетради в клетку, пожелтевший, с загнутым уголком. На нём почерком Павла Андреевича, аккуратным, инженерным, было написано:
«Антоновка. Посажена 14 мая 1984 г. В честь дочери Веры. Место: центр участка. Принадлежит всем. Всегда.»
Вера взяла листок. Руки у неё не дрожали. Но пальцы побелели.
– Принадлежит всем, – повторила она.
Светлана наклонилась, чтобы прочитать. Их головы оказались рядом, почти соприкасаясь.
– Почерк папин, – сказала Светлана.
– Да.
– «Всегда».
– Да.
Елена потянулась через стол и тоже посмотрела.
– Он написал это в восемьдесят четвёртом?
– Когда сажал дерево, – Екатерина Сергеевна кивнула. – И положил записку в папку с документами на дачу. Между страховым полисом и квитанцией за электричество.
Она улыбнулась. Бледно, одними уголками губ.
– Ваш отец был не из тех, кто говорит красивые слова. Но иногда он их записывал.
Забор убрали в конце мая. Борис не был рад, но Светлана не спрашивала его мнения. Она просто позвонила тем же таджикам и попросила выкопать столбы. Те приехали, выкопали за полдня и увезли профнастил на газели.
На месте забора осталась полоса примятой земли. Елена посадила там бархатцы.
Яблоня зацвела двадцатого мая. Вера приехала на рассвете, одна. Сидела на лавке и смотрела, как белые лепестки медленно раскрываются в утреннем свете. Пахло мёдом и сырой корой.
В кармане у неё лежала копия отцовской записки. Она не доставала её. Просто знала, что она там.
Около девяти приехала Светлана. Молча села рядом. Ближе, чем в прошлый раз. Между ними было сантиметров тридцать.
– Красиво цветёт, – сказала Светлана.
– Каждый год.
– Я раньше не замечала.
– Ты была занята.
– Да. Наверное.
Они помолчали.
– Вер.
– Что?
– Ты отзовёшь иск?
– Я его ещё не подавала. Только собиралась.
– Хорошо.
Светлана протянула руку и коснулась ствола. Кора была тёплая, прогретая утренним солнцем.
– Помнишь, как папа вешал тебе качели на нижней ветке?
– Помню. А ты злилась, что тебе не повесил.
– Мне было четырнадцать. Мне было стыдно кататься на качелях.
Вера чуть улыбнулась.
– А сейчас?
– Сейчас бы покаталась.
Они посмотрели друг на друга. И Вера увидела в глазах Светланы что-то, чего не видела раньше: не упрямство, не холод, а усталость. Долгую, многолетнюю усталость от роли старшей, правильной, всё решающей.
– Светк.
– Что?
– Тебе не нужно было водить меня в садик в минус двадцать.
– Нужно. Мама работала.
– Я знаю. Но я хочу сказать: спасибо.
Светлана ничего не ответила. Но плечи её чуть расправились, будто кто-то ослабил ремень рюкзака, который она несла очень долго.
К обеду приехала Елена. Привезла трёхлитровую банку варенья.
– Мама сварила, – сказала она. – Из прошлогодних яблок. Последних.
– Как последних?
– Она сказала, в этом году варить будете вы. Она устала.
Банка стояла на столе, и солнце проходило сквозь стекло, окрашивая скатерть янтарным.
Екатерина Сергеевна вышла на крыльцо. Посмотрела на дочерей. Все три сидели на лавке под яблоней. Не рядом, нет. С промежутками. Но на одной лавке. И это было больше, чем она могла надеяться в ноябре.
– Кто будет варенье варить в этом году? – спросила Елена.
– По очереди, – сказала Светлана.
– По три банки каждая?
– Нет. Одну. Общую. Из одной яблони.
Вера ничего не добавила. Она сидела, запрокинув голову, и смотрела на крону. Белые цветы на фоне синего неба. Пчёлы, появившиеся наконец, гудели над головой, и этот гул был единственным звуком, который сейчас казался ей правильным.
Между участками Светланы и Веры не было забора. Была полоска примятой земли и рядок мелких жёлтых бархатцев, посаженных Еленой.
А яблоня стояла на меже. Ствол, двенадцать сантиметров на одну сторону. Корни, уходящие на другую. Крона, накрывающая всех.
Никто больше не измерял.
Вечером Екатерина Сергеевна осталась на даче одна. Дочери уехали последней электричкой, все три, вместе, на одной платформе.
Она вымыла посуду, вытерла стол, погасила свет в беседке. Потом вышла во двор.
Яблоня стояла в темноте, огромная, тихая. Белые цветы казались серебристыми в свете луны.
Екатерина Сергеевна подошла и положила ладонь на ствол. Кора была ещё тёплая.
– Ну что, Паша, – сказала она. – Кажется, устояла.
Ветер качнул ветки. Несколько лепестков упали на землю, по обе стороны невидимой границы.
Она постояла ещё минуту. Потом вошла в дом и заперла дверь на один оборот. На два не стала. Чтобы девочки могли войти, если приедут рано.