Прежде чем начать читать, подпишись на канал, дабы не пропустить новых публикаций 🦉
Когда-то журнал «Мир искусства» опубликовал статью Василия Розанова о Пушкине. Хотя текст не содержал прямых оскорблений, он вызвал бурную реакцию. Это напоминало вопрос из евангельской притчи: «Друг! Как ты вошел сюда не в брачной одежде?»
Юбилейные статьи о Пушкине обычно более благожелательны. Например, работы Г. Шляпкина, Г. Полевого и Евгения Соловьева представляют поэта в выгодном свете. Либералы — Г. Якушкин, Г. Мякотин и Г. Гриневич — тоже внесли свой вклад. Они называли Пушкина «другом декабристов», «хранителем идеалов свободы» и «мечтателем гражданского протеста». Утверждали, что поэт мог бы стать великим сатириком, если бы лучше усвоил либеральные идеи.
Писарев был более прямолинеен и смел: он не стеснялся отвергать Пушкина, если тот не соответствовал его взглядам. Современные «мыслящие реалисты» стали более осторожными. Они пытаются представить Пушкина своим союзником, игнорируя его взгляды и творчество.
Обычные статьи о Пушкине начинаются с общих слов о его величии и народности. Затем авторы анализируют его произведения, упоминая «Бородинскую годовщину», «Клеветникам России», «Пимена» и другие. Особое внимание уделяется его пониманию призвания и религиозным идеалам. В итоге статья занимает два печатных листа.
Если бы не было критиков, было бы жаль. О, как хорошо, что существовали Белинский и Аполлон Григорьев! Без них нам было бы труднее понять величие Пушкина.
Читая юбилейные материалы, я обратил внимание на оригинальную работу Владимира Соловьева «Судьба Пушкина». Идея о том, что поэт мог бы отправиться на Афон, чтобы искупить грех убийства Дантеса, если бы ему удалось его убить, и что выстрел в Дантеса мог бы духовно убить самого Пушкина, показалась мне весьма интересной.
Работы Соловьева критиковали из-за боязни самобытности. Можно ли считать, что Пушкин не виноват в своей судьбе? Соловьев правильно поставил вопрос, но его решение было слишком юридическим: он осудил Пушкина за непринятие статей из кодекса «Оправдание добра», что часто случается с Соловьевым.
Дуэль Пушкина и все обстоятельства его последних лет жизни продолжают привлекать внимание. Большинство сводит всё к «надменным потомкам известной подлостью прославленных отцов», но так ли это? Вероятно, не совсем.
Подлецы, конечно, были, но почему они оказались сильны? Могло ли творчество Пушкина прерваться только из-за воли Геккерна, Бенкендорфа и великосветских дам? Удивительно, что так могут думать юбилейные авторы или наши «реалисты», но Владимир Соловьев мог почувствовать отвращение, задумавшись об этом.
Во всех обсуждениях ошибки Пушкина и его катастрофы учитывается только два действующих лица — сам поэт и его убийца. Блеск гениальной личности ослепляет всех, и взгляд немедленно отворачивается к крошечному Дантесу. Зло, которое он причинил, оправдывает наши чувства. Но у «цареубийцы» есть своё оправдание. Обязан ли был иностранец знать, кого он убивает? На бумаге можно много написать об этом, но в жизни это не происходит.
Как могли сойтись в смертельной схватке Пушкин и Дантес? При обсуждении этого вопроса забывают о ключевом участнике — жене Пушкина. Её стоит пожалеть. Когда в «Записках Смирновой» её изобразили недалёкой и тщеславной, никто не задумался, почему Наталья Николаевна должна была быть иной, чем женщины того времени. Ведь её выбрал Пушкин, а не она его.
Проблема в том, что Пушкин при выборе жены руководствовался только своими чувствами, не учитывая её интересы. Это подтверждают воспоминания современников и его письма. В них поэт описывает типичное для того времени светское сватовство: сначала ему отказали родители невесты, затем последовало условное согласие, и брак состоялся только после долгих колебаний и эпидемии холеры.
Невеста же остаётся в тени: она пассивно принимает ухаживания, с трудом соглашается на брак и редко пишет жениху. Активные участники истории — «огонь» Пушкина и благоразумные родители невесты.
Поэт понимал, что его счастье не гарантировано. В январе 1830 года он писал будущей тёще: «Привычка могла бы развить привязанность дочери ко мне. Я надеюсь завоевать её расположение, но не вижу в себе ничего привлекательного. Когда её окружат соблазны, сохранит ли она спокойствие? Её будут убеждать, что неудачный брак — случайность. Искренность этих сожалений сомнительна, а она будет считать их несомненными. Начнёт ли она сожалеть о выборе? Не увидит ли во мне помеху и обманщика? Не почувствует ли отвращения? Я готов умереть за неё, но мысль о том, что оставлю её свободной для выбора, кажется мне адом».
Эти строки предсказали судьбу Пушкина: его жена будет блистать на балах, появится Дантес, и всё это приведёт к дуэли. Поэт понимал, на что идёт, но его любовь была чувственной, что ясно из писем к друзьям.
Отказ родителей Н. Н. Гончаровой не привёл бы Пушкина к трагедии, как это сделала женитьба. Даже при задержке свадьбы он писал Плетнёву: «Дела моей будущей тёщи расстроены; свадьба откладывается день за днём. Между тем я остываю, думаю о заботах женатой жизни, о прелести холостой». Позже он пытался представить эти строки случайными, но их смысл ясен: его чувство было личным.
Осознавая, что невеста равнодушна к нему и что он не сможет дать ей счастье, которого она заслуживает, Пушкин всё же решился на брак. Семь лет спустя судьба напомнила: «Мне отмщение — и Аз воздам».
Для Н. Н. Гончаровой, восемнадцатилетней девушки, все женихи были равны. Её Онегин мог быть Дантесом. Она не прервала ухаживания, хотя могла бы, если бы за ней ухаживал, например, неинтересный ей Крылов. Можем ли мы винить её? Мы, читатели, упрекаем «равнодушную» женщину, но для неё Пушкин был живым человеком, понятным, но не всегда удачным и занятым чуждым ей.
Я помню рассказ человека, служившего в 50-х годах в Новгороде и знакомого с семьёй новгородского губернатора Л. Его жена, о которой Герцен пишет в «Былом и думах», была дружна с Н. Н. Ланской, вдовой Пушкина. Мой знакомый спросил, почему она сменила фамилию, что тогда вызывало негодование поклонников поэта. «Она очень счастлива со вторым мужем, — ответила г-жа Л. — Счастливее, чем с первым, и я не знаю, в чём её обвинять».
Эти слова содержат больше понимания жизни, чем ирония Смирновой. Мы слишком увлекаемся литературными интерпретациями.
Земной характер трагедии Пушкина особенно ярко проявляется в сравнении с «судьбой Лермонтова». В пушкинском случае «всё феноменально» — легкомысленная жена, враждебные вельможи, светские сплетни. Это — оскорбление от людей.
Он ушел из мира, где «серые песни» не могли заглушить «звуки небес». Это история гения и его жизни. Светские сплетни кажутся мелкими на фоне переживаний Лермонтова. Чтобы понять трагедию поэта, нужно увидеть его в суете Петербурга. Даже почитатели не замечают, что он не великий поэт, а преследуемое «ничтожное дитя мира».
Его нервозность и порывистость объясняются неправотой: он мечется между обращением к царю и стремлением уехать в деревню, мирится с Дантесом, а затем снова ссорится. Глупый пасквиль переворачивает его жизнь. Пушкин был великим, и только великая вина могла его уничтожить.
Эта вина сделала его уязвимым. До 37 лет он не погиб, потому что не нарушал чужую жизнь без причины. Он мог бы жить до ста лет, как предсказывали. Катастрофа произошла из-за случайных обстоятельств, а не общих условий жизни. Гении не выжили бы, если бы не имели защиты от суеты.
Пушкина и Лермонтова, гигантов литературы, убили ничтожные люди. Убийства производят разное впечатление: ничтожество Мартынова усиливает общее впечатление, а Дантес вызывает досаду. У Лермонтова важна не личность противника, а внутренняя борьба поэта, которая становится ярче на фоне незначительности врага. У Пушкина конфликт был внешним, и мы досадуем на его положение соперника Дантеса.