— Ну что вы стоите? Добились своего? Выгнали брата из дома в мой юбилей? Вы же как волки на него накинулись, разорвать готовы были за эти бумажки проклятые! А он, может быть, деньги эти не крал! Не брал, слышите?! Вы почему себя так ведете? Почему в вас ничего человеческого нет? Кошелек вам важнее человека стал, господи, как же я вас таких вырастила! Уходите! Уходите все отсюда! Я вас больше своими детьми не считаю!
***
Нина Петровна, раскрасневшаяся от кухонной жары и внимания, сидела во главе стола в своем лучшем платье из крепдешина. Рядом расположился старший сын, Алексей, работавший мастером на заводе металлоконструкций, и его жена Ольга. Напротив сидела дочь Татьяна с мужем и младший сын, двадцатитрехлетний Павел, который за весь вечер почти не притронулся к еде, нервно поглядывая на часы.
— Ну, мать, с юбилеем тебя еще раз, — пробасил Алексей, поднимая стопку. — Главное — здоровье, остальное мы тебе обеспечим, ты же знаешь, что сыновья у тебя надежные. Мы со Светой решили, что в следующем месяце окна тебе на пластиковые поменяем, а то старые совсем рассохлись.
— Спасибо, Лешенька, спасибо, родной, — Нина Петровна прослезилась и потянулась за салфеткой. — Мне ведь ничего не надо, только бы вы жили дружно да в гости заходили почаще. Окна — это хорошо, конечно, а то зимой так дует, что шторы колышутся.
— Поменяем, мать, не переживай, я уже с ребятами договорился, сделают по высшему разряду, — кивнул Алексей. — Пашка, а ты чего сидишь как неродной, хоть бы матери тост сказал или за здоровье выпил. Ты всё в свой телефон уткнулся, будто там у тебя дела государственной важности решаются.
Павел вздрогнул и убрал смартфон в карман потертых джинсов.
— Да я слушаю, Лех, просто задумался немного о своем, — тихо ответил он. — Мам, поздравляю тебя, ты у нас самая лучшая, и я тебе подарок позже подарю, когда зарплату на стройке дадут. У нас там сейчас задержки небольшие, объект сдаем, сам понимаешь, какая суета.
— Да уж, знаем мы твои задержки, — вмешалась Татьяна, язвительно прищурившись. — Ты на прошлой неделе у матери пятьсот рублей просил на проезд, а сам в новом худи ходишь. Откуда деньги, Паш, неужели премию выписали за красивые глаза?
— Таня, не начинай, сегодня праздник, — мягко прервала её Нина Петровна. — Паша старается, он работает, просто молодым сейчас трудно на ноги встать. Пойду-ка я чайник поставлю, да торт будем резать, я его три часа вчера выпекала.
Мать встала и вышла в коридор, где на вешалке висело её выходное пальто. Через минуту из прихожей раздался странный звук — хлопок упавшей сумки, а затем наступила пугающая тишина.
— Ой, — раздался слабый голос Нины Петровны. — Ой, детки, а где же мой кошелек? Я его точно в карман пальто положила, когда из магазина возвращалась, еще подумала, что надо на стол переложить.
Все за столом замерли. Алексей первым вскочил и выбежал в коридор.
— Мам, ну ты посмотри внимательнее, может, он в сумку провалился или за подкладку зацепился? Ты ведь сегодня весь день в суете, могла просто забыть, куда сунула. Давай я сейчас всё проверю, не может он просто так испариться из запертой квартиры.
— Да смотрела я, Леша, нет его нигде, — Нина Петровна стояла бледная, прижимая руки к груди. — Там ведь вся пенсия была, я вчера только получила, еще пять тысяч, что вы мне на подарок сложились, там лежали. И карточка там, и проездной... Господи, неужели я его на улице выронила?
— На улице ты его выронить не могла, мама, ты из магазина пришла и сумки на кухню сразу занесла, — отрезала Татьяна, выходя в коридор и пристально глядя на Павла. — Квартира была закрыта, чужих здесь не было, только свои. Паша, а ты чего сидишь, почему не помогаешь искать материнское добро?
Павел медленно поднялся со своего места, его лицо стало мертвенно-бледным, а руки заметно дрожали.
— А чего вы на меня все так смотрите, будто я его в карман спрятал прямо при вас? Я с кухни вообще не выходил последний час, вы же сами видели, что я за столом сидел. Если он пропал, значит, кто-то другой его взял, или мама сама его куда-то засунула и забыла.
— Кто «другой», Паша? — Алексей подошел к младшему брату вплотную, его голос стал низким и угрожающим. — Таня с мужем только приехали, они в коридоре и минуты не провели. Мы с женой вообще сумки не трогали, а ты три раза выходил курить на лестничную площадку. Скажи честно, ты его взял, пока мы тут тосты кричали?
— Да вы с ума сошли! — выкрикнул Павел, отступая к окну. — Вы на меня всегда всех собак вешаете, стоит только чему-то пропасть в этом доме! Да, я брал раньше мелочь из вазочки, да, я телефон твой старый в ломбард сдал, но это было два года назад! Я больше не ворую, неужели вы мне до сих пор не верите?
— А как тебе верить, Паша, если у тебя долгов как шелков, и коллекторы матери на домашний телефон названивают? — Татьяна шагнула к брату, её лицо исказилось от злости. — Ты сегодня весь вечер дерганый, телефон из рук не выпускаешь, ждешь, наверное, когда за тобой придут. Отдай кошелек по-хорошему, мать плачет, у неё давление поднимется, ты же её в могилу сведешь своими выходками!
— Танечка, Леша, ну не надо так, может, он правда где-то завалился! — Нина Петровна бросилась между сыновьями, хватая Алексея за рукав. — Паша, сынок, если ты взял, просто положи на место, я слова тебе не скажу, честное слово. Нам ведь не денег жалко, нам страшно, что ты снова за старое взялся, мы ведь тебя лечили, мы ведь помогали.
— Мама, ты тоже туда же? — Павел посмотрел на мать взглядом, полным отчаяния и обиды. — Ты тоже веришь, что я мог у тебя в день рождения последние деньги украсть? Я клянусь тебе памятью отца, что я не трогал твоё пальто и кошелек твой в глаза не видел сегодня. Обыщите меня, если не верите, выверните мои карманы прямо здесь!
— И обыщем! — Алексей грубо схватил брата за плечо и начал хлопать по карманам куртки, висевшей на стуле. — Ты же хитрый, ты мог его уже куда-нибудь за плинтус запихнуть или в санузел выкинуть. Если я его найду, Пашка, ты из этой квартиры вылетишь быстрее, чем успеешь оправдание придумать.
— Леша, не смей его трогать, это мой дом и мой сын! — закричала Нина Петровна, но Алексей уже вытряхивал содержимое Пашиного рюкзака на пол. — Господи, ну за что мне это всё, почему в такой день мы должны в грязи этой копаться? Прекратите немедленно, я сама сейчас еще раз всё перепроверю в прихожей!
Алексей игнорировал просьбы матери, он методично проверял каждый карман, каждую складку одежды младшего брата. Павел стоял неподвижно, его глаза наполнились слезами, а челюсти были крепко сжаты.
— Ничего нет, — наконец выдохнул Алексей, отбрасывая рюкзак в сторону. — Но это ничего не значит, ты мог его в туалете в бачок спрятать или на лестницу вынести, пока курил. Паша, я тебя предупреждаю: если деньги не найдутся в течение десяти минут, я вызываю полицию. Мне плевать, что ты мой брат, я не позволю обкрадывать мать на моих глазах.
— Вызывай! — крикнул Павел. — Вызывай полицию, пусть они пальцы снимают с пальто и с сумок! Пусть они посмотрят, кто из нас вор, а кто просто хочет перед женой казаться праведником. Ты сам, Леха, за этот ремонт окон так трясешься, будто у тебя лишние деньги из ушей лезут, может, тебе они нужнее были?
Алексей замахнулся, но Ольга, его жена, перехватила его руку, умоляюще глядя в глаза.
— Леша, успокойся, не надо драки в доме Нины Петровны, это же позор на весь подъезд будет. Давайте все вместе сядем и спокойно подумаем, где кошелек мог оказаться, ведь мы все здесь люди взрослые. Паша, если ты в беде, если тебе угрожают из-за долгов — просто скажи, мы поможем, только не ври.
— Да не в беде я, сколько можно повторять! — Павел закрыл лицо руками. — Я работаю, я стараюсь, я каждый день на стройке кирпичи таскаю до темноты. Вы меня за человека не считаете, для вас я всегда останусь тем сопливым воришкой, который у сестры из копилки пятаки таскал. Я ненавижу вас всех за то, что вы мне шанса не даете измениться!
— Шанс дается тем, кто его ценит, а ты только пользуешься материнской добротой! — Татьяна продолжала наступать. — Вспомни, как в прошлом году у соседки бабы Гали пропала пенсия после твоего визита. Она не стала заявлять только из уважения к нашей матери, а ты тогда тоже клялся и божился, что не брал. Откуда у тебя тогда кроссовки новые появились на следующий день, ответь мне?
— Баба Галя их сама потеряла, а потом нашла за диваном, но вы об этом почему-то предпочитаете не вспоминать! — огрызнулся Павел. — А кроссовки я купил на свои, я тогда на разгрузке вагонов три ночи подряд пахал. Вы видите только то, что хотите видеть, и слышите только то, что подтверждает вашу правоту.
Нина Петровна в это время сидела на пуфике в коридоре, тихонько всхлипывая и перебирая вещи в своей сумке. Она чувствовала, как праздник окончательно превращается в кошмар, который разрушает её семью.
— Детки, тише, пожалуйста, соседи же услышат, — просила она сквозь слезы. — Леша, Таня, ну не кричите на него так сильно, вдруг он правда не брал. Давайте я еще раз посмотрю в кухонном шкафу, может, я его туда вместе с хлебом положила, когда продукты разбирала.
— Мама, ты его в шкаф не клала, мы все видели, как ты в пальто вошла, — Алексей был непреклонен. — Паша, это последнее китайское предупреждение. Или ты сейчас отдаешь кошелек, или мы едем в отдел, и там с тобой будут разговаривать по-другому. Подумай о матери, у неё сердце не железное, ты её до приступа доведешь своим упрямством.
— Да делайте что хотите! — Павел сорвался на крик, переходящий в хрип. — Я ухожу отсюда, и больше вы меня не увидите, живите в своей правде и своей ненависти. Можете обыскать всю квартиру, можете в полицию звонить — мне плевать, я больше не хочу иметь ничего общего с этой семьей.
Он схватил свою куртку и рванул к двери, но Алексей преградил ему путь, упираясь мощным плечом в косяк.
— Куда это ты собрался, голубчик? Пока кошелек не найдется, ты из этой квартиры ни шагу не сделаешь. Будешь сидеть здесь хоть до утра, пока совесть не проснется или пока мы полицию не дождемся. Сядь на стул и не дергайся, а то я за себя не ручаюсь.
— Ты не имеешь права меня удерживать, это незаконное лишение свободы! — Павел пытался оттолкнуть брата. — Я свободный человек, и я не обязан терпеть твои унижения только потому, что ты старше и работаешь мастером. Пропусти меня, Леха, по-хорошему прошу, я не хочу с тобой драться в мамин юбилей.
— Пропущу, когда деньги вернешь матери, которые ты у неё из кармана вытащил! — Алексей стоял как скала. — Ты посмотри на неё, она же вся дрожит, ей плохо! Тебе вообще наплевать на всех, кроме своей дозы или своих долгов, ты эгоист конченый.
В этот момент муж Татьяны, Геннадий, который до этого молча сидел в углу, вдруг встал и подошел к холодильнику.
— Слушайте, народ, — подал он голос. — А это не ваше там в морозилке лежит, под пачкой пельменей? Я когда за льдом лазил, заметил там что-то коричневое и кожаное.
Все бросились на кухню. Геннадий открыл морозильную камеру и вытащил оттуда обледеневший кожаный кошелек Нины Петровны. Внутри него всё было на месте: и деньги, и карточки, и старый проездной.
Наступила мертвая тишина. Нина Петровна охнула и закрыла рот ладонью.
— Ой... — прошептала она. — Я ведь когда пельмени убирала, кошелек в руке держала, наверное, и положила его туда вместе с пачкой... Память-то совсем дырявая стала, суета эта праздничная меня с ума свела. Господи, Пашенька, прости меня, сынок, я старая дура, я сама его туда сунула!
Павел стоял, прислонившись к стене, его плечи мелко дрожали. Он посмотрел на Алексея, на Татьяну, на их виноватые лица, и в его взгляде было столько боли и презрения, что Алексей невольно отвел глаза.
— Ну что, «праведники»? — голос Павла был тихим и надтреснутым. — Нашли? В полицию звонить будем или сразу на месте меня расстреляете для профилактики? Вы же так хотели, чтобы это был я, вы же так радовались возможности меня в грязь втоптать.
— Паш, ну мы же не знали, ты сам понимаешь, как это выглядело, — начал оправдываться Алексей, стараясь придать голосу уверенность. — Твое прошлое само за себя говорит, мы просто за маму переживали. Давай забудем этот инцидент, ну ошиблись мы, с кем не бывает в такой обстановке.
— Ошиблись? — Павел горько усмехнулся и вытер слезы рукавом куртки. — Вы не просто ошиблись, вы мне в душу плюнули прямо в мамин праздник. Вы даже не подумали, что я могу быть невиновен, вам проще было на меня накинуться всей толпой. Я для вас всегда буду тем вором, даже если стану святым, вы никогда мне не поверите.
— Пашенька, прости нас, — Татьяна попыталась подойти к брату, но он резко отпрянул. — Мы правда испугались, мама так закричала, а у тебя же всегда проблемы... Мы не со зла, мы просто хотели как лучше для семьи. Садись обратно, давай чай пить, мы сейчас торт разрежем, всё наладится.
— Ничего не наладится, Таня, — Павел надел куртку и застегнул молнию до самого подбородка. — Для меня этот дом перестал быть родным еще два года назад, а сегодня вы просто подтвердили, что я здесь лишний. Живите в своей «идеальной» семье, празднуйте, окна пластиковые вставляйте. А я пойду, мне здесь больше дышать нечем.
— Паша, сынок, не уходи, пожалуйста! — Нина Петровна бросилась к нему, пытаясь удержать за руки. — Я ведь виновата, я сама его туда положила! Останься, я на колени перед тобой встану, только не уходи в такой вечер!
— Мам, не надо, — Павел мягко отстранил её руки. — Ты не виновата, что они такие выросли, или что я такой. Просто мы друг друга больше не слышим и не слышали никогда. Поздравляю тебя еще раз, будь здорова.
Он открыл дверь и вышел на лестничную площадку. Алексей и Татьяна стояли как вкопанные, глядя на захлопнувшуюся дверь. Нина Петровна опустилась на пол прямо в коридоре и громко, навзрыд заплакала.
— Мам, ну перестань, мы же как лучше хотели, — пробормотала Татьяна, присаживаясь рядом с матерью. — Паша сам виноват, что у него такая репутация, мы же не из головы это взяли. Он перебесится и вернется, завтра же позвонит как миленький, когда деньги на сигареты кончатся.
— Не вернется он, Таня, ты его глаза не видела, — Алексей подошел к окну и посмотрел вниз, во двор. — В этот раз мы правда перегнули. Я думал, я его на месте прибью, а он... он просто стоял и смотрел.
Нина Петровна так и не притронулась к торту. Она сидела на диване, глядя в одну точку, и тихо раскачивалась из стороны в сторону. Алексей и Татьяна пытались заговорить с ней, но она только отмахивалась, словно от назойливых мух.
— Уходите, — наконец сказала она глухим, безжизненным голосом. — Все уходите. Я хочу побыть одна в своем «прекрасном» доме. Вы мне подарок сделали на все шестьдесят лет вперед, спасибо вам большое.
— Мам, ну мы завтра придем, поможем убраться, — робко произнесла Татьяна.
— Не надо приходить. Я сама справлюсь. Уходите.
Когда за детьми закрылась дверь, Нина Петровна встала и подошла к холодильнику. Она взяла тот самый кошелек и швырнула его в мусорное ведро. Ей было противно на него смотреть. Павел в ту ночь так и не вернулся в свою комнату в общежитии. Он бродил по ночному городу, заглядывая в витрины закрытых магазинов и думая о том, как начать жизнь сначала, там, где его никто не знает и не помнит его грехов.
Утром он пришел на стройку раньше всех. Мастер, увидев его бледное лицо и красные глаза, хотел было что-то спросить, но Павел просто взял лопату и начал работать с таким остервенением, что к нему никто не решился подойти до самого обеда.
Алексей и Татьяна еще долго пытались дозвониться до брата, но его номер был постоянно «вне зоны доступа». Они приезжали к нему в общежитие, но вахтерша сказала, что Павел забрал свои вещи еще неделю назад и уехал в неизвестном направлении.
Нина Петровна через год продала свою трехкомнатную квартиру и переехала в маленький домик в деревне, подальше от городских сплетен и тяжелых воспоминаний. Она так и не простила старших детей за тот вечер, хотя они продолжали исправно присылать ей деньги и навещать по праздникам.
Павел спустя несколько лет действительно изменился — он завел свою семью, открыл небольшую ремонтную мастерскую и стал уважаемым человеком в другом городе. Со своими родственниками он так и не возобновил общение, считая тот юбилей матери точкой невозврата в своей жизни.