________________________________________________________________________________________________
ВСЕ ЧАСТИ :
__________________________________________________________________________________________
__________________________________________________________________________________________
__________________________________________________________________________________________
ЧАСТЬ ВОСЬМАЯ. ПРОИШЕСТВИЯ
__________________________________________________________________________________________
Через семь месяцев, аккурат перед самым Днём Перерождения, когда с гор уже вовсю дули холодные ветры, а с неба сыпалась мелкая колючая крупа, Мора Ан родила.
Троих.
Роды были лёгкими — слишком лёгкими для тройни. Она даже не кричала. Только лежала на постели, запрокинув голову, и улыбалась — той самой улыбкой, с которой появилась первый раз перед их домом, — пока знахарка, старая Виста, что жила в лесу, вытаскивала из неё одного за другим.
Первый мальчик родился с уже прорезавшимися зубами — мелкими, острыми, как осколки стекла. Второй — с когтями на пальцах, чёрными, загнутыми, как у старого хищника. Третий открыл глаза сразу же после того, как Виста перерезала пуповину, — и они были зелёными, как блуждающие болотные огни, которые заманивают путников в трясину.
Виста схватилась обеими руками за амулет, что висел у неё на шее, и зашептала еле слышно. Слова древнего языка, давно забытого, на котором говорили ещё до Хранителей, когда люди жили в огромных башнях из стекла и летали по небу в железных птицах.
— Кто ты такая? — спросила она Мору Ан. — Зачем ты пришла? Что ты принесла в этот мир?
— Это мои дети, — ответила Мора Ан, не повышая голоса. — Мои и Хадзу. Просто дети. Разве ты прежде детей не видела, старуха?
Виста посмотрела на неё. Потом — на младенцев.
Хадзу ждал в общей комнате, сёстры были в школе.
— Таркас, — сказала Мора Ан, взяв на руки первого сына. — Хуг, — коснувшись второго. И, улыбнувшись шире, — третьего: — Кару.
Дверь скрипнула, открылась, на пороге стоял Хадзу и смотрел на сыновей. Чувствовал странную пустоту. Ни радости. Ни гордости. Ни даже отвращения. Только холодное, почти безразличное удивление: «Это мои?».
Виста протиснулась мимо него и быстро ушла, продолжая шептать свои заклинания.
Ничего в них не было от него. Только от неё — от той, что лежала на постели и улыбалась, сверкая жёлтыми глазами.
Чанна и Ханна вернулись из школы и даже не подошли к колыбели. Постояли только в дверях комнаты, посмотрели. Чанна — с ненавистью, которая росла с каждым днём, как сорняк на обочине. Ханна — с тихим ужасом, который она прятала под маской спокойствия, но который уже начал просачиваться наружу — в дрожащих пальцах, в слишком быстром дыхании.
— Они чудовища, — прошептала Ханна, когда ушли в свою комнату. — Ты видела их глаза? Эти когти?
— Видела, — ответила Чанна. — Но что мы можем сделать?
— Сказать нужно... управляющей Лоране, орикару...
— Никому дела нет, — горько усмехнулась Чанна. — Даже отцу. Он и маму уже не помнит.
Это было правдой. Хадзу больше никогда не говорил о Фрейне. Портрет её исчез со стены — куда, никто не знал. Ханна обыскала весь дом, но нашла только изломанную раму в сарае, среди мусора.
Хадзу ничего не ответил на её вопрос про портрет. Как будто не заметил. Он вообще почти ничего не замечал.
Братья росли не по дням, а по часам — будто кто-то подгонял их изнутри, торопил, наливал силой, не спрашивая позволения.
К полугоду Таркас, Хуг и Кару уже бегали по двору уверенно, почти не падая, ловко ловили крыс и топили их в старой бочке. К восьми месяцам — говорили. Не лепетали что-то непонятное — говорили фразами. Взрослыми, тяжёлыми, словно кто-то вложил им в уста не свои слова.
Соседи только качали головой — такое хоть и было редкостью, но всё же происходило. Года три назад у жены орикара в Тензи родилась девочка с четырьмя руками, люди пошептались, конечно, но потом и привыкли. А уж речные некки были совсем уже делом привычным, не говоря уже о лесных призраках или ночных бродягах, которые жили в старинных руинах на востоке, за Мисталийским Хребтом.
К тому же никто не хотел связываться с Морой Ан. С первого же месяца, как она поселилась в доме Хадзу, по селению поползли слухи — тихие, осторожные, те, что передают шёпотом у очага и не повторяют при чужих. Говорили, что по ночам над домом Хадзу из трубы вместе с дымом вылетают зелёные искры. Говорили, что собаки обходят его стороной, прижимая хвосты, а если какая и забежит во двор — то потом воет три ночи подряд и больше не ест. Говорили, что старая Виста, которая приняла у неё роды, две декады не выходила из своей лесной хижины, а когда вышла — не сказала больше ни слова.
Но никто никогда не пытался сказать это ей в лицо. Или даже Хадзу. Слишком быстро в Джано узнали, что бывает с теми, кто переходит дорогу Море Ан.
Как-то однажды, почти через год после появления Моры Ан в Джано, соседский мальчишка лет десяти запустил камнем в окно дома Хадзу — то ли от скуки, то ли по наущению старших. Камень разбил стекло в спальне. Мальчишка убежал в страхе, а потом его нашли в старом хлеву на отшибе — он сидел в тёмном углу, трясся, глядя в одну точку, и повторял одно и то же: «Глаза. Жёлтые глаза». Лекарь сказал — испуг, пройдёт. Прошло, но мальчик больше никогда не подходил к дому Хадзу ближе, чем на сто шагов, а при виде любой женщины хоть немного похожей на Мору Ан начинал заикаться и плакать.
А ведь её даже в доме не было, когда он запустил в окно камень.
Ещё через пару декад старый фермер Гасток набрался в кантине и при всех назвал Мору Ан порождением проклятого семени, поганой дочерью монстров, что иной раз приходят из Великой Пустоты, из тёмного Междумирья. И через три дня, в одну ночь сдохла у него вся скотина — коровы, быки, овцы. Гасток пошёл к законнику, писал жалобы, требовал арестовать Мору Ан. Законник принял его, выслушал, покачал головой — и ничего не сделал. Потому что Мора Ан в ту ночь спокойно спала в своей постели и никто ни тогда, ни до этого и близко не видел её рядом с фермой.
Слухи росли, как плесень в сыром подвале. Страх расползался по селению, подпитываясь слухами.
А потом страх привёл к дому Хадзу дюжину мужчин и женщин, кто-то нёс масляные лампы, кто-то прихватил дубину, а Гасток, который и был заправилой, принёс старый самострел. Они собрались в кантине, выпили для храбрости и потянулись к дому Хадзу, подначиваемые Гастоком. У него теперь не было ничего, кроме злости, а злость, как известно, глушит страх.
Подошли к воротам. Остановились. Переглянулись.
— Выходи, отродье! — крикнул Гасток, и голос его сорвался. Он откашлялся и попробовал ещё. — Выходи, погань!
Тишина.
Дом молчал. Только зелёные искры, как всегда, вились из трубы, уходя в чёрное небо. Собаки вдалеке завыли, но никто из соседей даже не обернулся.
— Выходи, говорят тебе! — повторил Гасток, уже тише.
Дверь скрипнула.
Мора Ан вышла на крыльцо. Не спеша, не прячась. В простом тёмном платье, с распущенными волосами, без украшений. Жёлтые глаза её в свете луны горели — ровно, холодно, как угли, которые не горят, но и не гаснут. В руках не было ничего. Вообще ничего. Посмотрела на собравшихся — каждого по очереди, медленно, словно запоминая.
— Ну что же вы, — сказала она, и голос её был мягким, тягучим, почти ласковым. — Пришли. С дубинами, толпой. Страшно?
Мужчины молчали. Кто-то переступил с ноги на ногу. Кто-то опустил глаза.
— Зачем вы здесь? — спросила Мора Ан, и в голосе её не было злобы. Только удивление. Спокойное, почти детское. — Что вы хотите?
Тишина.
— Из-за тебя мой сын теперь кричит ночами! — выкрикнула Модеска, мать мальчика, что кинул камень в окно.
— Я лишился всего... Вся живность на моей ферме сдохла! — добавил Гасток.
— Как только ты появилась тут... Начались беды у нас! — воскликнул кто-то из-за спин остальных.
— Ну же, — она обвела их взглядом, и на миг Гастоку показалось, что зрачки её стали вертикальными. — Скажите. Обвините. При всех.
Никто ничего не сказал. Потому что не могли. Потому что нечего им было сказать, не было ничего, что можно предъявить законнику или суду.
Мора Ан улыбнулась. Устало, чуть прищурившись.
— Если вам нечего сказать, — тихо произнесла она, но услышали все, — то расходитесь по домам. И оставьте в покое меня. И моих детей. И мою семью.
Она сделала шаг вперёд — всего один шаг, но они попятились, как по команде, хотя их разделяли закрытые ворота.
— Вы слышали меня? — спросила Мора Ан, и голос её стал твёрже, острее. — Расходитесь!
Они разошлись.
Не сразу. Постояли ещё немного, переглядываясь, чувствуя себя глупо и страшно одновременно. Потом первый повернулся, за ним второй, потом Гасток выругался сквозь зубы, сплюнул и побрёл прочь, опустив плечи.
Мора Ан стояла на крыльце, пока последняя фигура не растаяла в темноте. Потом поправила волосы, зевнула, потянулась — по-кошачьи, лениво — и вернулась в дом.
Дверь закрылась без скрипа.
Через минуту из трубы снова взвились зелёные искры, и в селении Джано воцарилась тишина.
Никто больше никогда не приходил к дому Хадзу.
Ни с обвинениями, ни с дубинами. Ни с вопросами.
__________________________________________________________________________________________
ПРОДОЛЖЕНИЕ СЛЕДУЕТ...
__________________________________________________________________________________________