Во второй части лабораторию накрывают спецслужбы. Полковник Баранов засекречивает проект. Археологи находят в Калининградской области печать князя Александра Невского с датами «1243—2043» и надписью «А Иван — живъ». Баранов отправляет в прошлое прапорщика Громова. Тот оставляет в пещере Понеретке выцарапанный знак — каменный маяк. По нему наводят координаты и перебрасывают в XIII век оборудование частями.
Береста
Утро только начинало сереть за мутными слюдяными окнами. В избе пахло печной золой, сушёной рыбой и чуть-чуть — дымом от догоравшей лучины. Светец стоял на столе, и жидкий жёлтый огонь выхватывал из полумрака низкий потолок, грубо стёсанные брёвна стен, глиняную печь в углу. Изба была бедной — без лишних украшений, без резных лавок, только стол, пара скамей, полка с плошками да деревянная кадка с водой.
В женском углу, на широкой лавке, застеленной овчиной, спала девушка. Длинные русые волосы рассыпались по лохматой подушке, плечо мерно вздымалось во сне.
Иван сидел за столом, подперев голову рукой. Лучину он зажёг ещё затемно — не спалось. Вторую ночь. Вторую ночь одно и то же: лица, голоса, вспышка. И странные слова, которые сами складывались в голове, просились наружу.
Он взял кусок бересты — мягкой, слоистой — и маленький нож. Выцарапал первое слово. Потом второе.
Надпись получалась кривой, неровной, но твёрдой.
А Иван — живъ
Он перечитал и сам не понял, зачем написал. Просто… приснилось. Или не приснилось. После того боя, после раны, после того как очнулся на льду в луже собственной крови — голова стала странной. Словно чужая память прорывалась сквозь его собственную, норовила вытеснить.
Имя своё помнил. А остальное — тьма.
Вздохнул. Отложил бересту.
— Иван? — с лавки донёсся сонный голос.
Девушка приподнялась, щурясь на свет. Со сна она была особенно красивой — раскрасневшаяся, с припухшими губами, с румянцем на щеках.
— Опять видения? — спросила она тихо.
Иван молча кивнул.
Девушка села. Овчина сползла, открыв высокую грудь, крутые бёдра, длинную русую косу, переброшенную через плечо. Она не стеснялась наготы — в избе было тепло, да и зачем стесняться того, с кем спишь в одной постели. Звали её Голуба — за глаза ласково, по-домашнему, хотя крестильное имя было другим, церковным.
Она встала, потянулась — вся, от пяток до макушки — и босиком, бесшумно прошлёпала к столу. Подошла сзади, обняла Ивана за плечи, прижалась грудью к его спине. Потом нагнулась, игриво, так, что соски коснулись его уха.
— Не шали, Голуба, — сказал Иван, не оборачиваясь.
— А что ты тут написал? — она заглянула через его плечо на бересту. Протянула руку, взяла кусок коры, повертела перед глазами. — «А Иван — живъ»… Это ты про себя?
Иван молчал.
— А это что? — она ткнула пальцем в другую строчку, ту, что была нацарапана выше.
01.04.1243 — 12.03.2043
— Не знаю, — сказал Иван устало. — Снится вторую ночь.
— Странные у тебя видения, — Голуба положила бересту на стол. — Ты бы выкинул её в окошко, и делу конец.
Она обошла стол, села напротив, прямо на лавку, не прикрываясь. Посмотрела ему в глаза — серьёзно, без прежней игривости.
— Иван, скажи серьёзно… любишь меня?
— Да, — ответил он просто.
— А кому ты это пишешь? — она кивнула на бересту. — Кому послание? В будущее, что ли?
Иван вздрогнул. Сам не зная почему.
— Да брось, — Голуба усмехнулась. — Вздор.
Она встала, потянулась к печи, взяла с полки глиняную кружку, налила из кадки воды. Глотнула, вытерла губы тыльной стороной ладони.
— Странный ты, Иван, — сказала задумчиво. — После того боя очень изменился. Будто не ты это… будто другой человек в твоём теле поселился.
Иван не ответил. Он смотрел на бересту, на выцарапанные даты, на эти странные цифры — 1243 и 2043 — и чувствовал, как где-то глубоко в голове шевелится что-то тёмное, забытое, очень важное. Но стоило напрячься — оно ускользало, как вода сквозь пальцы.
Голуба подошла сзади, снова обняла, поцеловала в макушку.
— Будет утро — брось ты это, — шепнула она. — Пойдём лучше к постели. Пока темно, пока никто не видит.
Иван отложил бересту. Встал. Оглянулся на окно — там только начинало сереть, обещая снежный, серый рассвет.
Он взял Голубу за руку и молча повёл в женский угол.
Заутрокъ
Сквозь слюдяные окна пробивался мутный, сероватый свет — обещание снежного дня. За стеной, в сенях, хлопнула дверь. Голуба, успевшая одеться и перекинуть через плечо длинную русую косу, внесла с улицы вязанку дров.
— Замёрзла? — спросил Иван, пряча бересту за пазуху.
— А ты как думал, — она бросила дрова у печи, потерла ладони. — Месяц на исходе, скоро зима. Ты бы печь растопил, пока я снедь готовлю.
Он кивнул, встал из-за стола. Пока Иван возился с печью, подкладывая щепки и раздувая огонь, Голуба хлопотала у стола. Достала из кадки квашеную капусту, нарезала толстыми ломтями ржаной хлеб — чёрствый, но сытный. В глиняной плошке нашлось немного вчерашней каши, разогретой на загнетке.
— Чем кормить-то тебя, воин, — ворчала она с деланной строгостью, ставя на стол снедь. — Князь бы побаловал лучше. А то одно и то же.
— Не жалуйся, — Иван сел к столу, взял хлеб, макнул в кашу. — У других и того нет.
Голуба присела напротив, подперев кулаком щёку, и смотрела, как он ест. Смотрела внимательно, с той особой теплотой, какая бывает у женщин, которые давно и безоглядно привязались.
Впрочем, завтрак был скромным. Они вообще жили небогато — Иван получал свою долю в дружине, Голуба подрабатывала на торгу, помогая ткачихам. Но на хлеб и капусту хватало. На мясо — реже, по праздникам. Сегодня был не праздник.
— Слушай, — сказала Голуба, когда Иван доел. — Ты сегодня к князю?
— К князю. В дружину. Дежурство у гридницы.
— Возвращайся скорее, — она накрыла его ладонь своей. — Я без тебя боюсь.
— Чего бояться?
— Не знаю. Чует моё сердце что-то недоброе.
Она помолчала, отводя взгляд.
— Ты видел, сколько беженцев в город прибилось? После того как Киев сгорел, всё больше и больше их идёт. Из Переяславля, из Чернигова, из самого Киева… Рассказывают — татары землю жгут, людей в полон уводят. Только Новгород и устоял пока. А с ними всякая чернь лезет — и добрые люди, и воры, и соглядатаи.
— И что с того? — спросил Иван.
— А то, что вчера вечером один странник у церкви остановился. Весь в лохмотьях, с клюкой. Я мимо шла — он на меня как глянет! Глаза белые, бешеные. И шепчет: «Пришли за твоим. Уже пришли».
— Кто пришёл?
— Не знаю. Я испугалась, перекрестилась и ушла. А он засмеялся вслед. — Голуба поёжилась. — Теперь их много таких. Разорённые, озлобленные. Каждый за себя, каждый нож точит. Боюсь я, Иван.
— Пустое, — сказал он, вставая, но голос его прозвучал не так уверенно, как хотелось бы. — Не бойся. Я скоро вернусь.
Город просыпался. Над крышами изб, сквозь утренний туман, проступали купола Софии. Где-то на Торгу уже зашевелились — заскрипели телеги, закричали зазывалы.
Он надел через голову кольчугу — не тяжёлую, княжескую, а лёгкую, из мелких колец, для повседневной службы. Поверх — стёганую поддёвку. На пояс — меч в простых ножнах. На плечи — корзно, серый невзрачный плащ, чтобы не привлекать лишнего внимания.
Голуба подошла сзади, поправила ворот, пригладила волосы на затылке.
— Ну, с Богом, — сказала тихо.
Иван кивнул. Шагнул к выходу.
Он не успел сделать и шага за порог.
Дверь распахнулась сама — точнее, её высадили снаружи ударом ноги. Щепки брызнули в стороны. В проёме показались трое: двое в кольчугах, с мечами наголо, третий — в длинном кожаном фартуке, без оружия, но с веревкой в руках.
— Схватить его! — рявкнул тот, что в фартуке.
Иван инстинктивно отшатнулся, рука потянулась к мечу, но было поздно. Первый дружинник ударил его кулаком в лицо — в ушах зазвенело, перед глазами поплыли круги. Второй заломил руку за спину, выкручивая локоть. Иван рванулся, пытаясь вывернуться, но его быстро скрутили, прижали лицом к косяку.
— Что?.. — крикнул он, захлёбываясь кровью из разбитой губы. — За что?
— Взять его! — прорычал тот, что с веревкой. — По приказу воеводы. За измену и сношения с врагом.
— Какая измена? Я ничего…
Его грубо развернули, сорвали с пояса меч. Руки ему скрутили верёвкой — грубой, пеньковой, врезалась в запястья сразу. Конец верёвки зажал один из дружинников.
— Ведите, — приказал тот, что с цепью, и шагнул в сторону, пропуская конвой наружу.
Голуба метнулась к Ивану, но её оттолкнули.
— Куда? — закричала она. — Куда вы его? Люди! Люди, глядите, что творят!
Соседи уже выглядывали из своих дверей. Понурые, испуганные лица. Женщины крестились, мужики хмуро молчали, прижимаясь к косякам. На Руси всякий знал: если дружина пришла — перечить бесполезно. Только бабы и голосили, да и тех быстро унимали.
— Не бойся! — крикнул Иван, оборачиваясь к Голубе на ходу. Его уже тащили со двора, сапоги скребли по мокрой земле. — Вернусь! Не бойся!
Она не ответила. Только закрыла лицо руками.
Его вели через весь город.
Не к княжескому дворцу — там суд вершили, там были бояре и воеводы. Нет, его волокли в сторону, где за тыном, в глухом углу, стоял поруб — деревянный сруб, зарытый в землю по самую крышу.
Слово это было страшным для новгородца. Поруб — не просто темница, а яма, обшитая брёвнами. Глубокая, смрадная, с единственным оконцем под самым потолком, затянутым железной решёткой. В таких местах держали самых опасных: изменников, разбойников, врагов княжеских.
Здесь не было каменных стен, как в княжеских погребах. Не было права поговорить со стражей или попросить свечу. Здесь человека бросали в глиняный мешок, в холод и мрак, и оставляли гнить.
— Ведите его! — прозвучал голос воеводы, встретившего конвой у входа.
Ивана подтащили к срубу, скинули с плеч корзно, содрали кольчугу — оставили в одной рубахе. Открыли тяжёлую, окованную железом дверь. Петли заскрипели, будто застонали.
— За что? — в последний раз спросил Иван.
Воевода сплюнул сквозь зубы:
— Князь узнает — разберётся. Сиди пока.
Он уже повернулся уходить, но на миг задержался. Сказал тихо, чтобы только Иван слышал:
— А племянницу мою Голубу увел у жениха? За это — отдельно спасибо.
Его толкнули в темноту. Он полетел куда-то вниз, ударился о глиняный пол плечом, застонал. Сверху пахнуло сыростью, гнилью и чем-то кислым — запах нечистот, мочи, прелой соломы.
Лязгнул засов.
Иван поднял голову. В маленькое оконце, почти под самым потолком, пробивался скудный свет — тусклый, серый, похожий на его будущее.
Дверь захлопнулась.
Тишина навалилась глухая, тяжёлая, как крышка гроба.
Иван сидел, привалившись спиной к бревенчатой стене, и смотрел в темноту. В оконце едва мерцал серый свет — ни день, ни ночь.
Он попробовал вспомнить лицо матери — и не смог. Попробовал представить дверь, за которой его ждут — увидел только лёд и кровавую кашу под ногами.
Страшно не было. Было пусто.
— Господи, — прошептал он в потолок. — Я ничего не помню. Ни кто я, ни откуда. Если есть у меня грехи — прости. Если есть у меня кто — сохрани. А я… я потерплю.
Он перекрестился двумя перстами — машинально, как учили когда-то, и замер. Откуда в нём это? Какое «когда-то»? Он не помнил.
Но губы сами прошептали:
— Господи, помилуй. Господи, помилуй. Господи, помилуй.
Петли взвизгнули в последний раз, и наступила тишина — глухая, тяжёлая, похожая на крышку гроба.
Князь
Ивану показалось, что прошла вечность.
Сколько он просидел в порубе — час, день, неделю? Он потерял счёт времени. Свет в оконце то загорался мутной серостью, то угасал вовсе. Холод пробирал до костей, верёвка на запястьях врезалась в кожу. Он уже перестал дёргаться, перестал звать, перестал надеяться. Просто сидел, привалившись спиной к бревенчатой стене, и слушал, как где-то наверху капает вода.
А потом — голос.
Грозный, властный, режущий тишину, как меч — верёвку.
— Пошто самовольничаешь, воевода? Кто дозволил хватать моих людей без сыска? Что за беспорядок? Где княжеское слово?
Князь Александр. Это был его голос — низкий, с хрипотцой, такой, что не спутаешь ни с чьим другим. Иван слышал его раньше, на смотрах, на пирах, на советах. И никогда этот голос не звучал так близко и так спасительно.
Засов лязгнул. Дверь со скрипом отворилась, ударив в лицо свежим воздухом и светом. Иван зажмурился — глаза резануло.
— Выходи, — сказал кто-то сверху.
Он с трудом поднялся, цепляясь за склизкие брёвна. Ноги затекли, спина ныла. Кто-то схватил его за плечо, помог выбраться из ямы. Верёвку на запястьях перерезали ножом — он почувствовал, как ослабли тугие узлы, как кровь прилила к онемевшим пальцам.
— Жив? — спросил князь, глядя сверху вниз.
Иван поднял голову. Перед ним стоял Александр Ярославич — без шлема, в простой дорогой ферязи, подбитой мехом. Лицо суровое, скуластое, глаза тёмные, пронзительные. Позади него — двое телохранителей и испуганный воевода, прячущий взгляд.
— Жив, княже, — прохрипел Иван.
— Иди за мной.
Князь развернулся и пошёл к выходу со двора. Ни охраны, ни конвоя. Просто — иди за мной.
Иван побрёл следом, не веря своему счастью.
Хоромы князя стояли в детинце — высокие, рубленые из вековых сосен, с резными причелинами и коньком на крыше. Внутри пахло деревом, воском и дорогими благовониями — ладаном, может, или сушёными травами.
Княжеская гридница оказалась просторной горницей с низким сводчатым потолком. Вдоль стен — широкие лавки, крытые медвежьими шкурами. В углу — массивный дубовый стол, заваленный грамотами, печатями, восковыми табличками. На столе — серебряный подсвечник с толстой свечой и странный предмет, которого Иван никогда прежде не видел: тонкая чёрная пластина, гладкая, блестящая, непохожая ни на дерево, ни на камень.
У дальней стены, на лавке, сидел мужчина.
Грязный, оборванный, в лохмотьях, которые когда-то были добротной русской одеждой. Лицо обветренное, заросшее щетиной, под глазами чёрные круги — не спал, наверное, не одну ночь. Но взгляд — цепкий, внимательный, нездешний. Иван таких взглядов не видел ни у кого в Новгороде.
— Воевода, конечно, перестарался, — сказал князь, садясь на лавку у стола. — Прости, коли что не так. Ты проверен в бою, тебе верю.
Иван опустился на колено, склонил голову.
— Встань, — велел Александр. — Дело важнее.
Он кивнул в сторону незнакомца.
— Что ответишь на это? Вроде русский, а говорит как немчура. И вот, тебя искал.
Иван поднялся. Грязный мужчина смотрел на него в упор — не мигая, не отводя глаз. А потом вдруг шагнул вперёд и сказал негромко, с чудным, ломаным выговором:
— Иван? Ты — Иван Зайцев?
В голове у Ивана что-то щёлкнуло.
— А это, — князь кивнул на лавку, — нашли при нём.
На лавке лежал смартфон.
Чёрный, блестящий, с треснутым экраном, но всё ещё включённый. На экране застыла заставка — фотография. Иван пригляделся и узнал: лаборатория. Столы, чертежи, катушки, и он сам — Иван — стоит у платформы, улыбается, сжимает в руке какой-то прибор.
Память вернулась.
Не постепенно, не туманом — нет. Вспышкой. Ударом. Таким же ослепительным, как та, что перенесла его сюда.
Он вспомнил всё.
Лабораторию. Сергея, бородатого инженера, который всё время ругался на его расчёты. Лизу, которая плакала перед отправкой. Свой шаг на платформу. Нажатие кнопки. Вспышку. Холод.
Он вспомнил, кто он. Откуда. Зачем.
Иван Зайцев. Физик. Изобретатель машины времени. 2043 год.
Он поднял глаза на грязного мужчину. Тот стоял, не двигаясь, и ждал.
— Вы из… из моего времени? — выдавил Иван. Последнее слово далось с трудом — он не был уверен, что его вообще поймут.
Конец третьей части.