Бывают такие реальные истории, которые и без авторской обработки напоминают толстый психологический роман. Казалось бы, одна «маленькая жизнь», а сколько вокруг лиц и человеческих драм. Всё-таки грех — понятие не религиозное, а житейское. Есть вещи, которые не вписываются в уголовный кодекс, — они гораздо больше по масштабу или отстоят в стороне. Страшные поступки, за которые не наказывают. Что это, если не грех?
Вопросов больше, чем ответов
Когда в юности я узнала о Нике Турбиной (1974—2002), меня впечатлила она сама. Ну надо же, маленькая девочка, с трёх лет сочиняет трагические стихи. Сейчас, когда я стала гораздо старше и воспитываю ребёнка, меня куда больше занимают взрослые: родственники, поклонники, друзья семьи. О них много написано в книге Александра Ратнера «Тайны жизни Ники Турбиной ("Я не хочу расти...")».
Не умаляя трагедии Ники, хочу обратить внимание на её окружение, интеллигентных людей из позднего СССР. Несколько вопросов навскидку:
- почему мать Ники в 1990 году оборвала телефон, чтобы отослать 15-летнюю дочь в Швейцарию на житьё к богатому старику?
- почему Булат Окуджава отказался слушать выступление девочки, а Юлиан Семёнов, Евгений Евтушенко и Альберт Лиханов продвигали проект «Ника Турбина»?
- почему люди до сих пор гордятся тем, что через одно рукопожатие были знакомы с Никой, но мало кому интересно творчество её деда, профессионального поэта, хирурга и героя войны Анатолия Никаноркина, который уж точно писал сам?
После войны А. И. Никаноркин уже не работал врачом, видимо, слишком страшны были воспоминания о буднях медсанбата.
…Как кромсал их тела мой скальпель,
Ампутировал, как палач.
Как солдатик, совсем еще мальчик,
Утешал меня: «Доктор, не плачь».
Анатолий Игнатьевич занялся литературой и довольно успешно. Был дружен с такими известными авторами, как Владимир Луговской, Константин Паустовский, Василь Быков, Александр Твардовский. Последний даже жил у Никаноркиных в Ялте.
По непонятной причине сам Анатолий Игнатьевич впоследствии из этой трёшки был выселен: жена и взрослая дочь вынудили его переселиться в Дом творчества.
Кстати, месяц проживания там, по сведениям А. Ратнера, стоил 80 рублей. Почему семья, которая остро нуждалась в деньгах, отдавала ползарплаты за место в пансионате, остаётся загадкой. Майя Никаноркина — дочь Анатолия Игнатьевича и мать Ники — не работала никогда. Ресурсы для жизни она получала опосредованно: через родителей, их друзей и мужчин.
Впрочем, к моменту литературного успеха Ники, семья состояла только из женщин — мамы и бабушки. Мне даже кажется, что изначально малышке подбирали имя, подходящее к девичьей фамилии матери, а не к фамилии отца — так появилось имя Ника. Ника Никаноркина. Потом её всё же записали Торбиной (отца Ники звали Георгий Торбин). Ну а Турбиной девочка стала уже позднее, когда Майе захотелось «олитературить» её судьбу.
Друзья семьи и проводники таланта
Журналистка Валентина Николаева, которая первой написала о Нике Турбиной, сейчас утверждает, что была готова отказаться от публикации, лишь бы защитить девочку от всесоюзной славы. Вообще-то Николаева работала собкором «Комсомольской правды» на Северном Кавказе, но почему-то именно её послали в Ялту, чтобы выполнить просьбу Юлиана Семёнова и проверить, действительно ли стихи сочиняет Ника. Мол, редактор решил: у Николаевой мягкий характер — ей удастся разговорить ребёнка.
Современный снимок мне кажется симпатичным, а вот старое фото вызывает какое-то неприятие. Как будто в те годы журналистка тоже пребывала в мире высоких материй, как и семья Никаноркиных, и это отражалось на внешности. Даже поисковик спутал её с Мариной Ивановной Цветаевой.
Характерную причёску носила и дружившая с Никой певица Елена Камбурова. В фильме «Клоун» (1980) она исполнила песню «Вот опять окно, где опять не спят...» на стихи М. И. Цветаевой.
Тот, кто знаком с историей Ники Турбиной, помнит: тема ночного бдения лежала в основе мифа о ялтинской гениальной девочке. Сейчас люди одержимы сном, пьют мелатонин и магний, а тогда ребёнок дошкольного возраста не спал ночами, будоражил взрослых, и это воспринималось как проявление дара. Совпадение или нет, но голову Ники венчал «цветаевский боб».
Итак, журналистка поверила, что автор стихов именно Ника. Она обнаружила в её строчках «опасную корявость», несовершенство, вполне естественное для детского творчества.
Война за мир, война с миром
Получается, что форма для читателей оказалась убедительной. А что же насчёт содержания? Правдоподобно ли, что ребёнок столь трагично видел мир?
В истории культуры есть прецеденты. Поэты-романтики, юные умы, много размышляли о смерти. Страшные сказки любят и взрослые и дети, так что это бывает...
Куда более странно другое — образ авторского Я. Когда маленькая девочка пишет от лица матери, взрослой женщины, да ещё пишет с вызовом, противопоставляя себя обычным, земным матерям.
Чем кормите ребёнка своего? Грудью? Кашей?
А я — строкой…
Что говорите, укладывая в колыбель?
Усни, родной?
А я ему — не надо спать!
Буду тебя качать
Утром и днём,
В сад поведу гулять,
Там мы будем вдвоём…
Только ночью не спи,
А со мной говори.
<...>
Правда, это стихотворение не вошло в дебютный сборник «Черновик» (1983), да и в газетах публиковать его не стали. На страницах газет Ника вела полемику с теми, кто не верил в её авторство (Не я пишу свои стихи? / Ну хорошо, не я). Опять же отвечала по-боевому:
<...>
Возьмите‑ка тетрадь
И напишите вы о том,
Что видели во сне,
Что стало больно и светло,
Пишите о себе.
Тогда поверю вам, друзья:
Мои стихи пишу не я.
Вот такую неробкую писательскую стратегию проводит 8-летний ребёнок...
И уж совсем «сделанными» выглядят интервью, где Ника говорит о том, что планета пребывает во зле, что США должны одуматься (аудиозапись «Пожелание человечеству» выложена в интернете).
Интересно, что в этом интервью А. Ратнер зацепился за слова Ники о том, что у неё диабет. Биограф в ужасе: как же так, семья не занималась лечением опасного заболевания! На самом деле про диабет больше никогда не упоминали, куда-то исчезла и астма — Ника выросла физически очень крепкой. Думаю, в свои 12 она просто сболтнула про диабет, чтобы осадить журналистку, ведь соврать ей ничего не стоило.
Врать — значит выживать
Книга А. Ратнера составляет почти тысячу страниц, но дотошный исследователь признаётся: отделить правду от вымысла он не смог.
В семье Ники все были поэтами: она сама, мама, бабушка, дедушка и сестра бабушки. Пять человек писали стихи, и каждый из них мог быть автором, соавтором или редактором стихов Ники.
Поэзия стояла в воздухе, как сигаретный дым. Одни курили, другие страдали от лёгочных заболеваний — астма была у Ники и у её «няни», двоюродной бабушки. Фронтовик Анатолий Игнатьевич жил с осколком в лёгких. Стихотворные строчки перелетали из тетради в тетрадь, а кто придумал их первым, было не так уж важно.
Ещё одной специфической особенностью семьи было участие в «перформансах», на манер поэтов Серебряного века. Вот рассказ Людмилы Карповой о захоронении сердца поэта В. Луговского.
В темноте, при свечах, мы закапываем драгоценный кувшин. Луговская до двух часов ночи читает стихи Владимира Александровича. Мы оставляем свечу, идем к скамейке Луговского, на которой он любил сидеть, и танцуем под луной.
В последующие годы родные Ники возвращались к «скале Луговского» и повторяли ритуал. Просто чтобы подчеркнуть необычность этой практики, скажу, что действие происходит в конце 1950-х гг., а Людмила Карпова как работник гостиницы «Ялта» («Интурист») является членом КПСС.
Может быть, неприятие официоза и общественных норм сказалось на судьбе дочери Людмилы, Майи Никаноркиной. Если мать ещё как-то лавировала между службой и поэтический бытиём, то дочь просто водворилась на диване. Из талантливой девочки, поклонницы А. Вознесенского, получилась живая карикатура на образ советской молодёжи.
Впрочем, средств на красивую жизнь, да и вообще на жизнь, не хватало. Парадокс: в поэтической семье высоко ценили деньги. Оказывается, никто так не привязан к материальному, как пресловутый голодный художник. Если не можешь честно заработать, приходится крутиться — обманывать и льстить.
Постепенно обман стал не только высоким искусством (поэтическим мифотворчеством), но и стратегией выживания. Врали по мелочи — чтобы стянуть рубль у случайного доброхота. Врали по-крупному — недаром жили в Крыму и почитали поэтов Серебряного века. В результате всё смешалось и получилась «картинка-переливашка»: то чёртик, то принцесса — зависит от того, как посмотреть.
Ещё немного о форме
В своё время «корявость» убедила первых читателей: Ника — поэт! Но почему впоследствии одарённая девочка так и не овладела грамотой? Уже будучи взрослой, она ошибалась даже в слове «ещё» (вариант Ники — «есщо»). Оригиналы записок опубликовал А. Ратнер.
Все известные литераторы переживали в детстве период запойного чтения: чтобы создать текст высокого качества, нужно обучиться на чужих образцах — как делает ИИ. Если такой период был и у Ники, то почему она просто визуально не запомнила, как пишутся самые простые слова типа «захочешь» и «сейчас»? При этом она могла вставить в бытовую записку какие-то книжные выражения, например слово «предрекала». Вычитала ли она его из книг или просто запомнила на слух, участвуя в поэтических застольях?
Впрочем, однокурсницы взрослой Ники утверждают: она много читала и могла проглотить толстую книгу за ночь... Но как можно профессионально писать, не следуя базовым правилам, не зная стилистики?
А вдруг её истинное предназначение было не в области литературы?
Ника Турбина погибла в 27 лет, так не окончив Университет культуры. Зато профессиональной актрисой стала её младшая сестра Маша, которую Майя Никаноркина родила в 1988 году в браке Олегом Егоровым.
После ужасающих описаний про безденежье и зависимости в их семье, я боялась узнать, что и Машина жизнь сложилась печально. Но это не так. Судя по актёрской анкете, у неё есть и образование, и увлечения, и водительские права. На фото красивая девушка. Вообще, поразительно, до чего красивы все женщины в семье: Людмила, Майя, Ника и Маша!
Вероятно, Маше помогло то, что на неё не возлагали надежд — наоборот, даже как-то подчёркивали: «А Маша у нас обычная». От Ники же всё ещё чего-то ждали: литературная мистификация так и не была завершена.
«Нужно писать. Начну жить в 50 лет», — из дневника бабушки Ники Турбиной
Несмотря на круг «подозреваемых», очерченных А. Ратнером, мама и бабушка сделали больше других для создания литературной мистификации. Что это за понятие, доходчиво объясняет нейросеть Алиса.
Мне кажется, были использовали все приёмы литературной мистификации. Конечно, у трёхлетнего ребёнка ещё отсутствует биография, зато взрослые досконально разработали «мотивы творчества»: астма, бессонница, творческий непокой, выход в другие миры. «Я девочка из космоса», — говорила Ника.
Мама и бабушка божились: мы не хотели никаких стихов — мы мечтали, чтобы Ника спала, как все дети (и давали ей препараты, отмечает А. Ратнер). Но сложно поверить, что стихосложение никак не поощрялось, ведь бабушка перепечатывала стихи на машинке и складывала в папочку, которую брала с собой в обиталище московского бомонда в Ялте.
Бабушка, Людмила Карпова, и свои собственные стихи в 1983 году отправляла на суд Сергею Михалкову, да только они поэту не понравились. Вот заключительная часть его ответа:
Трагические мотивы в Ваших стихах — игровые, не подлинные. От лица стороннего наблюдателя. Не больно и не трагично. В курах, которые еще не снеслись в жару, бывает больше поэзии, чем в соловьях и «всех соцветиях цветка».
Вывод: надо много работать над каждым стихотворением. Вы человек, безусловно, способный, но способность пока вторичная. Мало своего, самобытного. Яблоко вроде красивое на вид, а на вкус вялое.
Реально ли было послушаться С. Михалкова и убрать из стихов женскую выспренность, когда бОльшая часть жизни уже прожита? Людмиле Карповой в это время 54 года. Интересно, что и в том возрасте поэтическая реализация для неё была по-прежнему актуальна.
Мне кажется, Ника рано поняла: если хочешь привлечь к себе внимание, надо огорошить взрослых недетской лексикой и добавить драмы. Думаю, что права театральный педагог Алёна Галич, и Ника Турбина могла бы стать актрисой. Может, и могла, если бы ещё раньше не стала невольной участницей литературной мистификации, чужой взрослой игры, которая не позволила ей вырасти.