...Алиса Гребенщикова в спектакле «Лавр»
Есть роли, существующие через действие, через конфликт, через темперамент, длинный драматический путь, множество сценических состояний. А есть другие, гораздо более трудные. Те, что строятся почти из неподвижности, из присутствия, из способности удерживать пространство, будто бы ничего не делая.
Устина в «Лавре» принадлежит именно к таким ролям.
В сценической версии романа Лавр, поставленной во МХАТ имени Горького, Устина оказывается не просто возлюбленной Арсения. И даже не только человеком, утрата которого становится причиной его долгого духовного пути. Фактически Устина становится внутренней осью всего спектакля, при том, что устроена роль её парадоксально: земная история героини заканчивается довольно рано. Но не сама Устина. После смерти она не исчезает, она не покидает сцену и не превращается в воспоминание, а напротив остаётся рядом с героем почти до самого конца.
Сценография спектакля напоминает строительные леса — пространство одновременно временное и бесконечное, будто находящееся в состоянии вечного строительства или духовного становления. Мир неустойчивый, незавершённый, открытый вверх. И именно там — на втором уровне, чуть выше человеческой жизни, но ещё не совсем в ином измерении, — и там после сцены собственной смерти находится Устина. Она словно существует между небом и землёй. Будто между жизнью и памятью, или между человеческим присутствием и невозможностью вернуться.
Самое удивительное в работе Алисы Гребенщиковой, это что её Устина не превращается в отвлечённую идею, в красивую метафору, в условного ангела. Она остаётся человеком даже после смерти. Пожалуй, одна из самых сложных особенностей этой роли — почти полная неподвижность. Находясь наверху, Устина почти не двигается. Она стоит ровно, спокойно, будто удерживая внутреннюю вертикаль. И именно на фоне этой неподвижности начинает жить другая пластика — пластика рук. Кажется, что они существуют отдельно, движутся медленно, складываются, а ещё они напоминают руки на иконах святых. И здесь чувствуется деликатность и мера, потому что Гребенщикова не играет святость и не изображает сакральность. Эти руки создают ощущение внутренней тишины — и одновременно глубокой включённости в судьбу человека, оставшегося внизу. И от этого образ Устины неожиданно становится глубже. Она существует сразу в двух измерениях: как живая женщина, которую когда-то любили, и как путеводная звезда. Голос Устины сопровождает героя на протяжении всей его жизни. Он направляет, удерживает, и что самое главное - становится внутренним нравственным ориентиром. Рукинец - Лавр снова и снова поднимает голову вверх, ожидая её одобрения и получая его. Устина благословляет своего возлюбленного, и часто это почти незаметное движение рук, но именно это тихое присутствие оказывается одной из главных сил спектакля.
Особенно важным инструментом роли становится голос Алисы Гребенщиковой. Потому что Устина в «Лавре» существует не только как видимое присутствие, но и как голос, сопровождающий героя сквозь годы — голос памяти, любви, совести, внутреннего света. И здесь особенно заметна редкая особенность актёрской природы Гребенщиковой: способность не украшать мысль, а доносить её суть. В драматическом театре это качество встречается не так часто. Особенно в работе с литературным материалом, где всегда велик соблазн «играть красивый текст», любоваться интонацией, растворяться в звучании слов. Гребенщикова выбирает противоположный путь. Она говорит просто, но точно, без внешней декламационной выразительности — и именно поэтому мысль доходит особенно глубоко.
У Алисы вообще редкое устройство голоса. Мягкие, обволакивающие, успокаивающие интонации сочетаются с широким диапазоном — эмоциональным и музыкальным одновременно. Голос умеет быть тёплым, почти материнским, может становиться тревожным, строгим, светлым, иногда почти бесплотным — но никогда не теряет внутренней ясности. И это оказывается особенно важным именно в «Лавре». Текст Евгения Водолазкина сложен для слухового восприятия. Он плотный, ритмически своеобразный, местами нарочито несовременный, построенный на особом дыхании языка. Такой материал легко начинает существовать как литературная ткань сама по себе — красиво звучащая, но не всегда легко проживаемая зрителем. В исполнении Гребенщиковой происходит другое. Текст начинает жить и приобретает дополнительные объёмы. Сложная словесная структура вдруг становится эмоционально прозрачной — не упрощаясь при этом. Смысл ничуть не теряется в красоте звучания, а именно через голос начинает раскрываться особым образом. И, возможно, именно поэтому Устина в спектакле воспринимается не как отвлечённый символ или голос свыше, а как человек, который продолжает говорить с героем — тихо, спокойно, с той степенью внутренней любви, которая способна не удерживать, а благословлять.
В театре существуют роли, удерживающие спектакль, и Устина принадлежит именно к таким. Возможно, в этом заключается особая сложность работы Алисы Гребенщиковой. В этой роли необходимо одновременно быть человеком и памятью о человеке. Живой женщиной и внутренним голосом судьбы героя. Сохранять земное тепло и постепенно становиться частью другого пространства. Формально сценическая жизнь Устины ограничена. Фактически — Устина остаётся в спектакле до самого конца. И, кажется, покидает его последней.
