Говорят, что время в Москве течет нелинейно. Оно не растекается ровным асфальтовым полотном, а сворачивается кольцами, как старые, рубцеватые годовые кольца на срезе векового дуба. Где-то в глубине Басманного района, чуть поодаль от ревущего Садового кольца, есть место, где эта временная рябь ощущается почти физически. Это Старая Басманная улица, дом 15А, строение 4. Адрес звучит сухо, казенно, как инвентаризационная бирка на музейном экспонате. Но за этой биркой скрывается не просто архитектурный памятник, а живой организм, бывшая городская усадьба князя Михаила Петровича Голицына. Место, где тени давно ушедших людей проступают сквозь штукатурку так же явственно, как проступает сквозь позднюю краску старая белокаменная кладка.
Мы привыкли думать, что история — это то, что осталось в прошлом. Нечто застывшее, вроде бабочки под стеклом. Но здесь, у подножия этого скромного дворянского гнезда, понимаешь: история никуда не уходила. Она просто затаилась, дышит в зазорах между кирпичами и ждет своего часа, чтобы явить себя в виде легенды, слуха или странного архитектурного ребуса. Дом на Старой Басманной — не исключение, а, скорее, правило московской жизни. Его стены сложены не просто из камня, а из человеческих страстей, амбиций, разорений и мистических совпадений.
Каменная летопись: от великого князя к персидскому банку
Если смотреть на здание сегодня — строгое, подтянутое, окрашенное в благородный темно-красный цвет с белыми деталями, — трудно вообразить ту толщу времен, которая скрывается за его фасадом. Современный облик усадьбы, какой мы видим ее сейчас, складывался постепенно, веками, словно перламутр на стенках раковины. Официальная наука, опираясь на данные натурных исследований, утверждает: внутри строения обнаружена белокаменная кладка XVI века. Просто вдумайтесь в эту цифру. Шестнадцатый век. Эпоха, когда правила Елена Глинская, а затем ее венценосный сын Иоанн, которого позже назовут Грозным. Это самое старое гражданское строение за пределами Земляного города, и этот факт до сих пор будоражит умы исследователей.
Отсюда и рождается первая, самая величественная легенда этого места — легенда о путевом дворце великого князя Василия III, отца того самого Грозного царя. Краеведы и реставраторы, в частности, автор проекта реставрации Александр Федоров, часто называют этот дом не иначе как «путевым дворцом». Воображение рисует высокие шатры, слюдяные оконца и государев поезд, остановившийся здесь на пути в загородную резиденцию — может быть, в село Покровское-Рубцово. Место и правда намоленное: по преданию, именно здесь, на этом самом месте, в далеком 1395 году москвичи встречали чудотворную икону Владимирской Божией Матери, спешно доставленную в столицу для защиты от нашествия непобедимого Тамерлана. Сакральная география здесь сильна как нигде. Кажется, сама земля, пропитанная токами истории, должна была притянуть к себе царскую резиденцию.
Однако архивная пыль — лучший враг романтических миражей. Никаких документальных подтверждений тому, что великий князь Василий III когда-либо ночевал в этих стенах или владел этим местом, до сих пор не обнаружено. Историки осторожны в формулировках, называя связь с Василием III не более чем красивой, но пока недоказанной гипотезой. Так был ли дворец? Скорее всего, перед нами уникальный образец богатых жилых палат, возможно, принадлежавших кому-то из государевых приближенных. Но как же хочется верить в царский след! Ведь без этой легенды дом рискует остаться просто старым, добротным строением купца Рыбинского, владевшего им в середине XVIII века.
И все же легенды легендами, а архитектурная плоть — вещь упрямая. Даже если Иван Грозный здесь не бывал, строили этот дом на совесть. В конце XVIII века судьба, наконец, связывает эти древние палаты с громкой аристократической фамилией. Князь Михаил Петрович Голицын, о котором речь впереди, покупает этот участок и соседнее владение, принадлежавшее княгине Е. О. Долгоруковой, и объединяет их в единую городскую усадьбу. В 1780 году дом, тот самый, что мы видим сейчас под номером 15А строение 4, наконец обретает свой канонический вид: его надстраивают вторым этажом. Именно в этот период он попадает в знаменитые архитектурные альбомы Матвея Казакова — летопись лучших московских зданий той поры. Дом стал полноценным дворянским гнездом, смотрел на улицу ясным взором симметричных окон и центрального ризалита, за которым угадывался главный зал.
После того как Голицын покинул этот дом, усадьба пережила череду хозяев, далеких от аристократического лоска. Тут властвовали купцы-старообрядцы Кочегаровы, затем — купцы Рожновы. Жизнь здесь стала куда более приземленной, коммерческой. Наконец, на излете Серебряного века, в 1909 году, имение выкупает Учетно-ссудный банк Персии. Восточный колорит ворвался в патриархальную Басманную слободу, добавив в родословную дома еще одну пряную ноту. А уже в XX веке, когда частная жизнь ушла в небытие, стены бывшей усадьбы приняли под свои своды Департамент по проведению выставок и аукционов Министерства культуры. Круг замкнулся: искусство, когда-то бывшее личной страстью князя, вернулось сюда в виде государственной машины.
Архитекторы и тени: кто строил и кто разрушал
Вопрос об авторстве архитектурного ансамбля на Старой Басманной — это почти детективный роман с утерянными страницами. Когда мы смотрим на голицынскую усадьбу, мы видим не замысел одного гения, а сложную переписываемую рукопись, где каждая эпоха старалась дописать что-то свое.
Начнем с самой загадочной части — строения 3, так называемого «путевого дворца». Фасад этого дома, который смело, почти дерзко выпирает за «красную линию» улицы, будто отвоевывая себе личное пространство у тротуара, искусствоведы определяют как переходный стиль от узорочья XVII века к строгому петровскому классицизму. Здесь работали безымянные мастера, чьи имена не сохранила ни одна подрядная книга. Они возводили сводчатые перекрытия, сохранившиеся до сих пор на первом и втором этажах — мощные, надежные, как дыхание вечности. Реставрации начала 2000-х, которые скорее напоминали ремонт, к сожалению, заменили старые эклектичные наличники на безвкусные гипсовые «загогулины», а стены раскрасили в кричащие цвета — красный, розовый, лимонный, желтый, белый. К счастью, позже цветовое буйство сменилось более сдержанной палитрой, и сейчас дом, хоть и закрытый для посетителей «евроремонтом» внутри, выглядит спокойнее.
Что касается главного дома усадьбы (строение 4) — того самого, что окрашен в цвет запекшейся крови или перезрелой вишни, — то здесь на сцену выходят громкие имена. История приписывает первоначальный замысел ансамбля Петру Еропкину. Это предположение основано на стилистическом анализе и архивных документах, упоминающих сгоревший деревянный флигель усадьбы. Еропкин — фигура трагическая и великая, один из отцов русского регулярного градостроительства, казненный вместе с Волынским при Анне Иоанновне. Если эта догадка верна, то перед нами — осколок грандиозной эпохи первых российских архитекторов-европейцев.
Однако усадьба горела. Знаменитый московский пожар 1812 года не пощадил деревянный служебный флигель, который сгорел дотла. Восстанавливали его уже в камне, придав фасаду ту самую вогнутую, подковообразную форму, которая так хорошо просматривается на старых планах. Стены флигеля стали охровыми — именно этот исторический оттенок недавно вернули реставраторы, соскоблив поздние наслоения краски.
Но окончательный, «классический» облик усадьбы сложился в конце XIX века. Здесь исследователи называют имя архитектора Дмитрия Чичагова. К этому времени Голицыных в доме уже не было, хозяйничали купцы. Чичагов, блестящий мастер эклектики, мог заниматься перестройкой зданий, приспосабливая дворянское гнездо под практичные нужды нового времени. Во флигеле было 20 окон, четыре входные двери, а внутри жила прислуга.
Ну и конечно, нельзя забыть соседа — доходный дом Аджи-Мамеда Усейн Ага Аминезарба, возведенный архитектором Василием Шаубом в 1902 году. Этот дом в стиле голландских особнячков с элементами модерна (женские головки на фасаде) стоит бок о бок с голицынскими владениями, создавая тот самый сумасшедший московский архитектурный коктейль, где древнерусские палаты соседствуют с персидским капиталом и европейским декадансом.
Русский Крез и московский Эрмитаж
Князь Михаил Петрович Голицын, чье имя усадьба носит до сих пор, был фигурой неординарной даже на фоне богатого на самодуров и оригиналов XVIII века. Представитель одной из знатнейших российских фамилий, он не утруждал себя государственной службой в том смысле, в каком это было принято у людей его круга. Его страстью, его болезнью и его проклятием было коллекционирование.
Его называли «русским Крезом». В доме на Старой Басманной, а позже в приобретенном им огромном дворце на Новой Басманной (бывшем доме Демидова, куда он переехал в 1805 году), размещался «московский Эрмитаж». Это не было преувеличением. Собрание Голицына считалось одним из лучших в Европе. Чего здесь только не было! Гравюры, скульптуры, редчайшие книги и манускрипты, некогда принадлежавшие французским монархам. Стены украшала живопись старых мастеров, в том числе знаменитая картина Франсуа Буше «Геркулес и Омфала».
Но этот человек, живший в окружении мертвой красоты холстов и мрамора, обладал удивительно живым и демократичным сердцем. Именно он, владея усадьбой на Старой Басманной, открыл свой роскошный сад для свободного посещения публики. Этот жест — предвестник будущих общественных пространств. Сад Голицына не был запертым райским уголком для избранных. Сюда мог зайти любой москвич, чтобы подышать воздухом, напоенным запахом лип и сирени. Позже, в 1920 году, этот сад сольется с соседними усадебными угодьями золотопромышленника Стахеева и превратится в Сад имени Баумана — один из самых уютных парков старой Москвы.
Жизнь Голицына, однако, оказалась иллюстрацией к поговорке о тщете всего сущего. Ослепительный взлет сменился сокрушительным падением. К концу жизни этот тонкий ценитель прекрасного, владелец несметных художественных сокровищ, разорился дотла. Он вынужден был продать все: свою библиотеку, картины, гравюры, манускрипты. Он продал дом на Новой Басманной и родовое имение Пехра-Яковлевское. Некогда блиставший в свете аристократ доживал свой век на попечении двоюродного брата, Сергея Михайловича Голицына, хозяина знаменитых Кузьминок. Тень разорения, кажется, навсегда пропитала стены его первой городской усадьбы на Старой Басманной. Легенда о «русском Крезе» — это еще и легенда о хрупкости человеческого благополучия, о том, как легко рассыпаются в прах даже самые изысканные коллекции.
Вогнутый флигель и тень пиковой дамы
Архитектурная доминанта усадьбы, о которой редко говорят громко, но которая придает этому месту совершенно особую пластику — это служебный флигель, построенный с вогнутым фасадом. Если выйти во двор (мысленно, конечно, ибо сейчас там административные помещения), то можно ощутить, как пространство обнимает тебя, закручиваясь полукругом.
Эта вогнутая форма, нечастая в московской застройке, рождает странное чувство. Она похожа на театральную декорацию, на ладонь, бережно придерживающую воздух старого сада. Реставраторы, вернувшие флигелю его исторический охровый цвет, сделали большое дело — теперь мы видим его именно таким, каким задумывали зодчие конца XVIII или XIX века. Это был мир служебный, хозяйственный: здесь жила прислуга, гудели печи, сушилось белье. Но сейчас, лишенный бытовой суеты, чистый геометрический объем кажется посланием из эпохи Просвещения, гимном разуму и симметрии, даже в служебных постройках.
И вот здесь, в тишине этого двора-колодца, снова проступает мистический, «голицынский» дух. Нельзя говорить о Голицыных и не вспомнить самую знаменитую легенду рода. Наталья Петровна Голицына, «усатая княгиня», прообраз пушкинской «Пиковой дамы». Она не жила в этом доме, она царила в Петербурге, в своем особняке на Малой Морской. Но родовая энергия сильна, и тень старой княгини, говорят, витает над всеми владениями семьи. В пермском имении Голицыных, в Усолье, до сих пор рассказывают о призраках, бродящих по анфиладам. Там видели силуэт таинственной дамы, слышали шаги и скрип половиц.
Старая Басманная, 15А, не является исключением из этого мистического правила. Хотя прямых свидетельств о явлении призрака княгини именно здесь нет, сама аура места — с его провалами во времени, внезапными разорениями и восточными страстями — кажется идеальной декорацией для появления Пиковой дамы. Тройка, семерка, туз… Тайна, которую пытался выведать у старой княгины Германн, кажется, до сих пор не разгадана и растворена в московском воздухе, среди сводчатых потолков и вогнутых фасадов голицынского гнезда. Место, где решались судьбы огромных капиталов, будь то коллекции живописи или персидские ссуды, не может не быть заряжено энергией риска и тайного знания.
Возвращение в сад Баумана
Сегодня в главном доме усадьбы нет экскурсий и музейной тишины. Там кипит жизнь чиновничья, работают аукционы, возможно, до сих пор где-то в углу пахнет дорогим кофе из ресторана, а в 90-е годы здесь и вовсе гремело казино «Голицын» — ирония судьбы, достойная упоминания. Потомки князей Голицыных, как говорят, хотели выкупить родовое гнездо, но финансовый груз оказался для современной аристократии неподъемным. История снова повторилась: Голицыны ушли, оставив дом новым владельцам.
Но прогуляться сюда стоит не ради того, чтобы смотреть на закрытые двери присутственных мест. Стоит войти в арку между строениями и оказаться в Саду имени Баумана. Вдохнуть воздух, который когда-то был личным, княжеским, а потом стал общим, московским. Сесть на скамейку под старыми деревьями, помнящими еще шаги князя-коллекционера. Посмотреть на темно-красный фасад, на белый карниз, на стройную колоннаду окон.
В сумерках, когда зажигаются фонари и городской шум стихает, заслоненный плотной зеленью, можно попытаться услышать то, что скрыто за официальными сводками. Увидеть не дом, а живое существо. Существо, которое помнит звон мечей опричников, даже если его и не было; которое хранит тепло рук Матвея Казакова, листавшего альбомы с чертежами; которое видело слезы разоренного князя, продающего своего любимого Буше.
Архитектура и легенды сплетаются здесь в тугой узел. Белокаменная кладка XVI века, найденная внутри, — молчаливый свидетель того, что жизнь на этом месте кипела задолго до Голицыных. И если напрячь зрение и отрешиться от шума машин на Садовом кольце, можно представить, как на этом холме, на этом «всполье», останавливался поезд Василия III. Лошади фыркали, слуги суетились, а великий князь смотрел в ту же сторону, куда сейчас смотрим мы — на восток, туда, откуда приходит рассвет и откуда когда-то ждали нашествия Тамерлана.
Усадьба князя М. П. Голицына — это больше, чем памятник архитектуры. Это пергамент, с которого никогда до конца не сотрут написанное. Каждое новое поколение наносит свой слой. Мы видим результат работы реставраторов, которые вернули стенам исторический оттенок охры. Мы читаем надпись, которая сухо констатирует: «объект культурного наследия федерального значения». Но мы чувствуем и то, что не вписано ни в один реестр: легкую грусть, разлитую в воздухе, и странное, беспричинное волнение. Это волнение и есть главное доказательство того, что история не умерла. Она продолжается, и мы, стоящие перед этим домом, — тоже ее часть. Пока мы смотрим на фасад, пока помним о разорившемся князе и его прекрасных картинах, пока слышим далекий отзвук легенды о путевом дворце — дом живет. И будет жить дальше. Потому что в Москве, в отличие от многих других мест на земле, камни умеют говорить. Нужно только найти время их послушать.