Когда ты один в пустой квартире, ночь приходит не снаружи. Она поднимается изнутри. Из подушки, из половиц, из дырявых трусов, которые никто никогда не зашьёт. Я ложусь спать в 12, а просыпаюсь в час — и дальше просто лежу. Слушаю, как работает холодильник. Как дышит кот Гоша. Как по капле уходит жизнь. И это не депрессия. Это просто правда.
Она приходит не сразу. Сначала — сумерки. Москва-Сити зажигает свои холодные, равнодушные огни. Они подсвечивают потолок моей комнаты жёлто-синим, как в больничной палате. Гоша ещё возится на кухне, гремит миской, требует есть. Я кормлю его. Глажу. Слышу, как он мурлычет — неровно, с перебоями, как старый мотор. Ему 20 лет. Он тоже стареет.
А потом он засыпает. Сворачивается клубком в изножье дивана. И наступает она.
Тишина.
Не та тишина, которая бывает днём, когда за стеной сверлят соседи или лает соседская собака. Нет. Это глубокая, вязкая, почти осязаемая тишина. Она заполняет комнату, как вода — затонувший корабль. Сначала по щиколотку, потом по пояс, потом с головой. Я лежу на диване, смотрю в потолок, и мне кажется, что если я протяну руку, то смогу потрогать эту тишину. Она холодная. И тяжёлая.
Часы показывают половину второго. Я их специально поставил так, чтобы видно было даже в темноте. Зачем? Не знаю. Чтобы убедиться, что время идёт. Что я не застрял в одном дне, в одном моменте, в одной бесконечной секунде.
В темноте все звуки становятся другими. Скрип половицы — как чужой шаг. Гудение холодильника — как дальний поезд, который уходит без меня. Шёпот батарей отопления — как голоса тех, кого уже нет. Иногда мне кажется, что я слышу своё собственное сердце. Оно бьётся ровно, скучно, как метроном. Отсчитывает мои дни. Мои годы. Мои одиночества.
Я думаю о старости.
Она не где-то там, за горизонтом. Она здесь. Она приходит каждую ночь и садится на край дивана. Я её не вижу, но чувствую. Она пахнет пылью, старыми вещами и несбывшимися надеждами. У неё нет лица, но мне кажется, оно похоже на моё. Только старше. Только грустнее.
Что будет через десять лет? Мне будет почти пятьдесят. Гоши, скорее всего, уже не будет. Диван протрется до дыр. Обои отклеятся. А я буду лежать здесь же, в той же позе, и слушать ту же тишину. Только она станет гуще. И ещё холоднее.
Через двадцать? Мне под шестьдесят. Зубы, наверное, уже выпадут. Давление будет скакать. Будет болеть спина — та самая, которую я убил на работе грузчиком двадцать лет назад. Я буду вставать по ночам в туалет и подолгу смотреться в зеркало. В зеркале будет чужой старик. Он будет смотреть на меня и не узнавать.
Через тридцать? Я не доживу. Скорее всего. По статистике. По ощущениям. По тому, как курю, как ем, как сплю. Мужчины в нашей стране долго не живут. Особенно одинокие. Особенно те, кому не для кого просыпаться.
Я думаю о том, как отойду.
Не о самом моменте — о том, что будет после. Меня найдут не сразу. Через день. Через три. Когда запах станет невыносимым и соседи вызовут полицию. Приедут чужие люди. Участковый, соседка, две женщины из ритуальной службы. Они будут перешёптываться, коситься на меня. Потом меня увезут. Квартиру опечатают.
И всё. Конец.
Никто не придёт на похороны. Не потому, что я плохой человек. Просто некому. Родственники далеко, друзья разбежались, женщины никогда и не было. Будет стандартная могила на стандартном кладбище. Без венков. Без цветов. Без слез.
А потом кто-то другой заселится в мою квартиру. Сделает ремонт. Сорвёт мои старые обои. Выкинет мою щербатую кружку. Мои дырявые трусы. Мои пельмени в морозилке. И будет жить. Счастливо. С семьёй. С детьми.
А я останусь только в этой статье. Пока её читают. Пока её помнят. А потом и она уйдёт в глубину Дзена, и меня не станет совсем.
В три часа ночи я выключаю свет. Не потому, что хочу спать. Просто так темнота становится честнее. В ней не нужно притворяться, что всё хорошо. Не нужно улыбаться. Не нужно писать бодрые посты. Можно просто лежать, смотреть в потолок и молчать.
Я переворачиваюсь на бок. Гоша спит. Его усы подрагивают. Ему снятся мыши или рыба — не знаю. Я глажу его по голове. Он не просыпается. Доверяет.
И в этой маленькой секунде — когда моя рука лежит на тёплом кошачьем боку, а за окном миллион чужой жизни — я чувствую себя почти живым. Почти счастливым. Почти не одиноким.
Но это быстро проходит.
Потому что ночь длинная. А тишина — вечная.