На фоне ярких «заграничных» впечатлений осенняя ямальская тундра покорила Фёдора Овчинникова, известного российского предпринимателя, основателя международной компании DodoBrands, своей пустотой. Простором. Безмолвием. Спокойный белый цвет – в одной тональности на небе и на земле. Будто и нет никакой границы между ними.
Пять месяцев он каслал вместе с семьёй Сэротэтто к Карскому морю. Пять месяцев учился жить по-новому.
Юлия Дубенко, фото: личный архив Фёдора Овчинникова
– Первое время я правда чувствовал себя как ребёнок, – признаётся Фёдор Овчинников. – И ненцы относились ко мне так же. Мне казалось, я хорошо подготовился – взял много одежды, оборудование для съёмки фильма. Но быстро понял, что даже самая дорогая куртка не может защитить тебя от сильного мороза надолго. Час, два, три – и ты начинаешь замерзать. Ненцы дали мне свою малицу, кисы. Оказалось, что и ботинок для такой погоды нет лучше. И я буквально заново учился ходить, потому что вместо подошвы у кисов – солома, сухая трава. И ты стопой чувствуешь землю, снег.
Мне очень нравилось это ощущение. Когда ты в жизни чего-то добился и вдруг понимаешь, что ничего не умеешь. Тебе нужно учиться. С одной стороны, это стресс, но там, где заканчивается зона комфорта, начинается настоящая жизнь.
– Чему в первую очередь нужно было учиться? Может быть, отношениям?
– В самом начале у меня был большой и неожиданный кризис. С первых дней понял, насколько это другая жизнь, как всё непривычно с точки зрения быта. Весь день ты находишься либо на природе, либо в замкнутом пространстве с семьёй, спишь, ешь – всё время с одними и теми же людьми. Меня испугало, что впереди ещё пять месяцев, и захотелось сбежать. Но потом я постепенно принял этот ритм, простую жизнь, когда ты очень много взаимодействуешь с природой, сильно зависишь от погоды. В какой-то момент «поймал дзен», и кризис прошёл. Сначала напрягало, потом стало источником энергии.
– Как семья на вас отреагировала?
– Отношение всегда было очень гостеприимное и добродушное. Сначала воспринимали как странного чудака, который зачем-то поехал в тундру, не до конца понимали мои мотивы. Но со временем, когда мы проходили вместе через сложности, кочевье, когда ненцы видели, как я реагирую на трудности, у нас стали складываться настоящие искренние отношения. Этот процесс занял много месяцев, и где-то к середине путешествия я понял, что мы подружились. Мы общаемся и сейчас – переписываемся, созваниваемся, глава семьи Василий Сэротэтто приезжал ко мне в Москву в гости. И я уже возвращался на Ямал после большого путешествия.
Я видел ситуации, когда ненцы четыре дня гнали стадо в пургу, ночевали в снегу, в холоде, сырости. Для меня это было на грани выживания, а они просто приходили после этих четырёх дней и не ожидали, что мы будем считать их героями.
– Какими вы увидели ненцев?
– Народ живёт в «горизонтальной философии». У них нет вертикали. Вся тундра плоская. И всё, что вертикально, становится святым: гора или даже заброшенная нефтяная вышка. Если мы на Большой земле должны куда-то расти, развиваться, строить карьеру, то у ненцев всё горизонтально – есть движение на север и на юг, а человек остаётся ненцем. Наша вертикаль точно многим людям не приносит счастья: человек постоянно принимает сложные решения, это стресс. А ненец находится между небом и землёй, и всё сбалансировано.
Ещё меня удивило, что в ненецком языке нет слова «спасибо». Когда ты ненцу делаешь что-то хорошее, он воспринимает это как норму. Все люди должны друг другу помогать, и за это не нужно благодарить. И когда ненец сделает тебе что-то, он тоже не будет ждать благодарности.
– Говорят, что ненцы очень сдержанные, почти не проявляют эмоций. В сложные моменты вы могли поделиться с ними какими-то искренними переживаниями?
– Конечно, и всегда получал искреннюю поддержку. Я жил в чуме Галины Сэротэтто, супруги Влада Сэротэтто. Был вдохновлён их силой. Считаю, что ненцы сохранили свой быт и их численность увеличивается, в том числе благодаря ненецким женщинам. Без женщины в тундре не выжить: там нужен уют, тепло, вкусная еда, одежда. Меня впечатлило, какое количество работы и уюта создают ненки. Они переживали, чтобы я не замёрз. Свой спальник я привёз, но он не выдержал, отсырел. Мне выделили ненецкую ягушку для сна. Кстати, когда я приехал домой и ложился спать в свою обычную кровать, подумалось, что наш уют переоценён. У постели нет той мягкости оленьей шерсти, нет того ощущения тепла, которое давала ягушка в чуме.
– В интервью вы не раз отмечали, что ненцы – это единственный из коренных малочисленных народов, которому удалось не просто выжить, но и увеличить численность и продолжить своё ремесло. Почему, на ваш взгляд?
– Да, это удивительный народ, они смогли не просто выжить в современной цивилизации, но и интегрироваться, сохранив свою хозяйственную систему и уникальность. Факторов, которые на это повлияли, на мой взгляд, несколько. Первый – суровая Арктика: там нет жёсткой конкуренции, там нужно на- учиться выживать. И кроме ненцев это никто сделать не может, потому что у них мощнейшая система выживания, созданная веками. В девяностые они существовали автономно, практически без бензина и покупной одежды. Второй момент – большая поддержка со стороны региона и компаний, которые ведут промысел в тундре. При мне было такое, что мальчику с аппендицитом вызвали вертолёт и за полчаса доставили его в больницу.
Ненцы – это уникальная сохранившаяся система, потому что обычно либо происходит ассимиляция с городом, либо бесконтактные племена существуют полностью автономно, как и тысячу лет назад. Ненцы же – часть большой глобальной цивилизации. Они знают, где играет Роналду, читают книги, получают образование, интересуются новостями, у них есть интернет, и это не противоречит их жизни. Это совершенно современные люди, но живущие в природе. Об игрушке Лабубу я, кстати, узнал в тундре.
– Фёдор, расскажите, как выстраивался ваш обычный день в тундре? Были ли у вас какие-то свои задачи?
– Вся жизнь ненцев делится на два режима: «минданава» (стоим на месте) и «ямданава» (кочуем). В зависимости от этого проходит типовой день. Утром хозяйка чума встаёт первой, растапливает печку. Утро начинается с чая. Потом работа: мужчины идут к стаду, чинят снегоход или делают нарты. Женщины занимаются хозяйством: готовят еду, шьют, смотрят за детьми. Я старался быть полезным: колол дрова, возил снег для воды. Иногда ездил с мужчинами к оленям, участвовал в перегонах.
Когда мы кочевали, день был тоже типичным: просыпаемся, пьём чай, мужчины пригоняют стадо, мы выставляем кораль из нарт, загоняем туда оленей. Потом разбираем чум, я уже научился это делать. Запрягаем оленей, строим караван из нарт – аргиш – и кочуем. На новом месте семья действует как единый организм: каждый выполняет что-то своё, и получается общий результат. Я участвовал во всём: ставил чум, заносил вещи, распрягал оленей. Потом готовится ужин, чай, и ложимся спать. Зимой и весной у меня была закреплённая обязанность: окапывать чум снегом, чтобы не продувал ветер. Эта жизнь очень понятная, ритмичная. Ты постоянно двигаешься, но при этом как будто стоишь на месте.
– Физически было тяжело? Мышцы болели?
– Было, но не от физики, а от погоды. Я не привык к такому холоду. Лето наступило только в середине июня. До этого была арктическая весна, в мае часто была пурга, сильный ветер с океана, снег, сырость. Физически я вынослив, но уставал от холода и сырости. На обогрев организма, оказывается, уходит много жира. Я сильно похудел за время путешествия, хотя не голодал, мы сытно и вкусно ели всегда.
– Энергии при этом хватало? Часто она теряется вместе с килограммами.
– Я черпал её от впечатлений, контакта с природой. Мы привыкли спать в тёплой постели, постоянно мыться. Там совершенно другой быт. В какой-то момент тело привыкает, ты понимаешь, что человек так жил тысячи лет. Я практически не мылся и понял, что мыться – это излишне. В какой-то момент тело покрывается восковым слоем и перестаёт пахнуть. В холоде бактерий нет, ты стерильный, нет запаха. Я научился адаптироваться к холоду, правильно спать. В тундре есть несколько правил. Первое – нельзя потеть, иначе замёрзнешь. Нужно делать всё энергично, но не суетиться. Ненцы никогда не суетятся. Второе – нельзя терять тепло. Если вышел из чума без малицы, потерял тепло. Нужно сушить всё. Если соблюдать эти правила, ты не беззащитен. С природой нельзя быть полностью беспечным.
– Были ли моменты, когда вы вернулись домой и тот дзен, ту суперсилу смогли проявить в привычной жизни?
– Не скажу, что приехал просветлённым, но расширил границы понимания жизни – это точно. Это дало больше внутренней свободы, понимание, что многие привязанности в социальном мире – иллюзии. Жизнь намного шире, чем наше восприятие. Человек может быть независим от комфортного быта. Ты понимаешь, что всё условно. Например, летишь в самолёте, тебе кажется, что кресло неудобное, и ты становишься несчастным. Но это иллюзия. Ты сам придумал, что кресло такое. Поездка дала мне снижение этой «зависимости».
– А вы чему-то научили ненцев? Из бизнес-подходов, например?
– Как минимум я научил их играть в Super Mario и в китайскую игру Го. (Смеётся.) С дедушкой резались в шахматы. Что касается бизнес-подходов, то мы много рассуждали об этом. Я говорил, что у них большое стадо и тяжёлая жизнь, можно нанять людей, платить им, распределить нагрузку. Но я не преуспел, потому что в мировоззрении ненцев нужно самостоятельно заниматься оленями. Другой человек не сделает это так хорошо. Для них это не бизнес, а связь. Олень – смысл, двигатель жизни, ни в коем случае не капитал.
– Как вам кажется, ненец – гость в тундре или главный?
– Он часть мироздания между землёй и небом. Точно не хозяин, но важная часть конструкции, где нет случайных элементов. Как он может быть хозяином, если есть духи, погода, гололёд, от которого олени погибают, пурга? Есть некая судьба, то, что вне нашего контроля. Человек может быть только частью. Он может делать правильные или неправильные вещи, и тогда ему «прилетит». У ненцев много запретов и принципов, которые нельзя нарушать. Это даже не обсуждается, потому что нарушение сломает баланс в мире. Человек – часть баланса, а мир гораздо больше. Например, женщина не может перешагивать через верёвку, мужчина не может ездить на собаке или лошади – только на олене. Это система хозяйствования, переданная предками. Эти запреты – часть системы выживания. Если ты нашёл гнездо с гусиными яйцами, ты не можешь взять все. Если их пять, нужно взять два. Это позволит сохранить баланс.
– Во время своего путешествия вы снимали фильм. Работа над ним завершена?
– Работа ещё идёт, надеюсь, в конце года он будет готов. Ключевой мотив – фильм как возможность рефлексии и переваривания полученного опыта. Моя задача как автора – не заработать или развлечь, а поделиться опытом. Возможно, он как-то повлияет на людей.
– А для вас ненецкая история «горизонтальная»? Не ставите теперь задачи, как прожить год в тундре или завести оленей?
– Для меня это точно не «достигаторская» история. Я близок с этой семьёй, мне близки ненцы в целом. И дальше мы точно будем дружить.
– Если бы вас спросили: «Ехать на Север или нет тому, кто там никогда не был?», что бы ответили?
– Я обожаю Север, Арктику. Минималистичная суровая природа, драматизм и аскетизм Севера производят на меня гораздо более сильное впечатление, чем любые красоты. Конечно, ехать.
И я вернусь на Ямал – сто процентов!