В сентябре 1658 года над Англией нависла грозовая тишина. Страна, перемоловшая себя в горниле гражданской войны, казнившая короля и отказавшаяся от монархии, замерла в ожидании. Только что скончался Оливер Кромвель — единственный человек, чья железная воля удерживала в повиновении и вечно бунтующий парламент, и ворчливую армию, и всех тех, кто втайне мечтал о возвращении Стюартов. У смертного одра генерала, по слухам, успели спросить, кого он видит своим преемником, и умирающий назвал имя. Им оказался отнюдь не прославленный военачальник и не матерый политик. Выбор пал на его тридцатидвухлетнего сына Ричарда — человека, который до этого момента не выиграл ни одного сражения и больше всего на свете любил тихие вечера в своем поместье.
Это назначение стало одной из самых парадоксальных кадровых ошибок в истории Британских островов. В одно мгновение сельский помещик, предпочитавший охоту и чтение античных авторов любым государственным делам, был вознесен на вершину власти. Ему предстояло командовать непобедимой «Армией нового образца», лавировать между республиканцами и монархистами и решать проблемы с бюджетом, трещавшим по швам. Вся трагедия его правления заключалась в том, что он был абсолютно нормальным, даже приятным человеком — а этому чудовищному, сломавшему все устои времени требовался второй титан. Ирония судьбы в том, что титан-отец, положивший жизнь на строительство республики, сам же и подготовил ее крах, назначив наследником того, кто менее всего годился для этой роли.
Обычный человек из необычной семьи: как сельский джентльмен угодил в большую политику
Биографы часто упускают из виду, что Ричард Кромвель по своей натуре был продуктом не столько суровой пуританской революции, сколько мирного, уютного мира английской провинции. Он родился в Хантингдоне в 1626 году и был третьим из выживших сыновей в семье, однако к моменту описываемых событий именно он остался старшим среди наследников мужского пола — два его брата, Роберт и Оливер-младший, скончались в юности. Образование, полученное в респектабельной школе Фелстед в Эссексе, и короткая запись о членстве в юридической корпорации Линкольнс-Инн — вот, пожалуй, и весь его послужной список, если не считать туманных упоминаний о возможной службе капитаном в отряде охраны генерала Томаса Фэрфакса. Никаких университетских штудий, никакого военного триумфа.
В 1649 году, когда его отец еще только утверждался в роли главной политической фигуры постреволюционной Англии, Ричард заключил брак, который идеально характеризовал его устремления. Его избранницей стала Дороти Мэйджор, дочь состоятельного дворянина-землевладельца из Гемпшира. Этот союз не был похож на династические альянсы большой политики — скорее, на тихую сделку двух семей, желавших просто жить в достатке и покое. Молодожены переехали в родовое имение Мэйджоров в Херсли, и следующие несколько лет Ричард посвятил тому, что у него получалось действительно хорошо: управлению поместьем, сельским заботам и охоте. Один за другим в семье рождались дети — всего за десятилетие их появилось на свет девять, хотя суровые реалии XVII века оставили в живых лишь пятерых.
Именно в эти годы наиболее ярко проявилась пропасть между темпераментом отца и наклонностями сына. Сохранившиеся письма Оливера к своему зятю и самому Ричарду полны плохо скрываемого раздражения и родительской тревоги. Железный лорд-протектор, громивший роялистов при Нейзби, настоятельно рекомендует наследнику «взяться за ум, читать историю, изучать математику и космографию», сетуя на его праздность и «пустой дух». Он буквально умоляет сына не скатываться к безделью, которое в его глазах было едва ли не грехом. Однако Ричард, судя по его дальнейшей карьере, предпочитал урокам геометрии и фортификации куда более приземленные вещи. Это была не лень аристократа, а мироощущение человека, который чувствовал себя на своем месте только среди знакомых пейзажей Хэмпшира, а не в душных коридорах Вестминстера.
И все же гравитация отцовской власти постепенно затягивала его на политическую орбиту. К середине 1650-х годов Оливер, видимо, смирился с тем, что более одаренный сын Генри уже управляет Ирландией, а старшего из оставшихся нужно срочно вводить в курс государственных дел. В 1654 и 1656 годах Ричард заседает в парламенте — правда, скорее как статист, без каких-либо заметных инициатив. Его назначают мировым судьей, вводят в состав комитета по торговле и навигации, а в 1657 году происходит событие, которое определило судьбу республики: новая конституция, «Смиренная петиция и совет», дарует Оливеру право самому назначить преемника. С этого момента начинается стремительная, почти пародийная «карьерная гонка». Еще вчера он был просто сквайром, а сегодня уже занимает пост канцлера Оксфордского университета, получает чин полковника и место в свежеиспеченной Палате лордов. Все эти регалии вешались на человека, который не обладал ни харизмой, ни авторитетом, чтобы их удержать.
Армия без жалованья: математика краха на фоне девятимесячного правления
Смерть отца застала Ричарда врасплох, хотя все к этому и шло. 3 сентября 1658 года он был провозглашен лордом-протектором, и почти сразу же обнаружилось, что вместе с титулом ему досталось наследство, которое не принял бы ни один здравомыслящий банкир. Система, выстроенная Оливером, держалась исключительно на страхе перед его личностью и на военной силе. Стоило этой личности исчезнуть, как силовой каркас начал скрипеть и расшатываться. Для человека, привыкшего к тишине Херсли, столкновение с реальностью Вестминстера стало холодным душем. Два неотложных вопроса нависли над новым правительством дамокловым мечом, и ни один из них не решался прогулками по саду и чтением Вальтера Рэли.
Первой и самой грозной проблемой оказалась армия, которая не без оснований считала себя главной опорой режима. Дело было не только в том, что офицеры смотрели на гражданского «протектора» с плохо скрываемым презрением — человек без боевого опыта, командовавший разве что сворой гончих псов, пытался возглавить закаленных в боях ветеранов. Ситуация усугублялась катастрофической нехваткой денег. Содержание «Армии нового образца» всегда было неподъемной ношей для казны, но теперь цифры стали и вовсе астрономическими. Долг государства перевалил за два миллиона фунтов стерлингов — сумму, сопоставимую с годовым бюджетом всего королевства. При этом задолженность непосредственно по солдатскому жалованью составляла, по разным оценкам, от восьмисот пятидесяти до девятисот тысяч фунтов. Для сравнения: на эти деньги в то время можно было бы экипировать и содержать несколько полноценных армий в континентальной Европе. Солдаты роптали, и любой спор в парламенте мог обернуться штыковым аргументом.
Осознавая шаткость своего положения, Ричард и его советники пошли на фатальный шаг. Они объявили о созыве Третьего парламента протектората, который начал свою работу 27 января 1659 года. Расчет был прост: легитимизировать власть нового лидера через голосование и, самое главное, ввести новые налоги, чтобы заткнуть финансовую брешь. Но здесь в полной мере проявилась политическая наивность окружения нового лорда-протектора. Выборы было решено проводить по старой, традиционной избирательной системе, восстановив в правах те самые «гнилые местечки», представительство которых ранее урезал Оливер Кромвель. В результате в Вестминстер хлынул поток депутатов, совершенно неподконтрольных правительству: умеренные пресвитериане, скрытые роялисты, грезившие о возвращении короля, и оголтелые республиканцы-«федералы», тосковавшие по старым добрым временам «Охвостья». Эта гремучая смесь меньше всего была склонна поддерживать неопытного наследника диктатора.
Заседания нового парламента быстро превратились в балаган, где каждый тянул одеяло на себя. Ричарда, конечно, признали лордом-протектором с перевесом в 223 голоса против 134, но это была пиррова победа. Радикалы в палате общин принялись яростно атаковать саму идею протектората, называя возрожденную верхнюю палату пародией на палату лордов и шагом назад к тирании Стюартов. Пока депутаты упражнялись в красноречии, армия все глубже погружалась в долги. Офицерский совет во главе с генералами Ламбертом и Флитвудом начал собственную игру, требуя от Ричарда гарантий сохранения их привилегий и, разумеется, скорейших выплат. Кульминация наступила в апреле 1659 года, когда парламент совершил самоубийственную глупость: он попытался запретить офицерам собираться на совет без личного разрешения лорда-протектора. Армия, которую десятилетиями учили, что она и есть источник власти, немедленно взбунтовалась. 22 апреля палата общин была разогнана, и вскоре после этого власть в стране перешла к восстановленному «Охвостью» Долгого парламента. Ричард Кромвель, чье слово формально все еще что-то значило, оказался в вакууме. 25 мая 1659 года он подписал отречение — и Англия, кажется, вздохнула с облегчением.
«Разбитый Дик» и трагедия верной Дороти: цена тихой жизни
Стремительное падение бывшего протектора вызвало не гнев, а волну унизительного смеха. В Лондоне тут же родилось едкое прозвище «Tumbledown Dick», которое можно перевести как «Разбитый Дик» или «Дик-кувырок». Оно било точно в цель: человек, получивший власть из рук великого отца, даже не удержал ее в руках, а просто скатился с политического Олимпа, словно незадачливый акробат. Впрочем, было у него и еще одно прозвище, куда более оскорбительное — «Королева Дик» (Queen Dick), намекавшее на его якобы женственную нерешительность и полное отсутствие тех качеств, которые современники привыкли ассоциировать с мужским правлением. Спустя столетия память об этом унижении закрепилась даже в топонимике: в Фарнборо, графство Гэмпшир, более трех веков простоял паб «The Tumbledown Dick», пока его не снесли в 2012 году, чтобы построить на этом месте ресторан «Макдоналдс» — горькая ирония судьбы для наследника пуританской диктатуры.
Но за политическим фиаско скрывалась не менее драматичная личная история. После реставрации монархии в 1660 году, когда тело его отца было выкопано из могилы и подвергнуто посмертной казни, Ричард благоразумно предпочел скрыться. Он бежал во Францию, где долгие годы скитался по континенту под вымышленным именем Джон Кларк. Он побывал в Испании, Италии, подолгу жил в тихой Женеве — везде оставаясь лишь тенью былого величия, безмолвным наблюдателем чужой жизни. В это же самое время в Англии оставалась его жена Дороти. Пока супруг метался по европейским столицам, опасаясь ареста или расправы, она хранила ему безусловную верность, оставаясь в их опустевшем поместье. Ее жизнь превратилась в бесконечное ожидание, растянувшееся на пятнадцать лет. Она терпеливо ждала, пока улягутся политические страсти, пока новому королю Карлу II надоест мстить цареубийцам и их потомкам, пока ее муж наконец решится вернуться домой. Она так и не дождалась: Дороти Кромвель умерла 5 января 1675 года, за пять или шесть лет до того, как Ричард наконец ступил на английскую землю. Эта жертва — тихий, почти незаметный подвиг верности в эпоху громких предательств — осталась лишь сноской в учебниках истории.
Сам же Ричард, вернувшись в Англию около 1680 или 1681 года, наконец-то смог зажить той жизнью, о которой мечтал всегда. Он поселился в Чешанте, графство Хартфордшир, в доме преуспевающего торговца Томаса Пенгелли, и существовал на скромные, но стабильные доходы от своего поместья в Херсли. Он пережил всех — и отца, и жену, и своих политических врагов, и даже саму эпоху, которая его породила. Его жизнь превратилась в долгое, спокойное угасание, лишенное амбиций. И в этом была высшая историческая справедливость: человек, которого силой затащили на политический Олимп, под конец жизни просто получил право быть забытым. Он тихо скончался 12 июля 1712 года в возрасте восьмидесяти пяти лет, и сама его смерть стала своеобразным рекордом. На протяжении почти трех столетий он оставался старейшим из правителей Англии за всю ее историю, и только 29 января 2012 года Елизавета II, прожившая 85 лет и 282 дня, формально превзошла этот возрастной рубеж.
Глядя на этот извилистый путь, трудно отделаться от мысли, что перед нами — классическая трагедия «лишнего человека» на троне. Ричард Кромвель не был злодеем, глупцом или тираном. Он был заурядным сельским дворянином, которому выпал уникальный в истории билет в один конец до вершин власти. Его девятимесячное правление стало лишь короткой интерлюдией между диктатурой отца и реставрацией монархии, но именно его мягкотелость и нежелание проливать кровь за власть, возможно, спасли Англию от новой гражданской бойни. Он ушел тихо, без борьбы, оставив после себя лишь звонкую кличку да вопрос, который до сих пор заставляет задуматься: был ли он предателем дела своего отца или, напротив, его самой большой удачей?