— А у меня ничего нет! Поэтому квартиру будем делить, как совместно нажитую честным браком. То есть пополам.
Дверь хлопнула так, что с вешалки упала детская шапка. Олег влетел в прихожую, даже не поздоровался. От него пахло дешёвым табаком и дорогим парфюмом — странная смесь, которую Надя научилась распознавать ещё года три назад.
— Ты совесть, вообще, имеешь? — тихо спросила она, отступая на шаг. Голос дрогнул — специально, нарочито слабо. Она уже поняла, какую роль играть.
— Совесть к делу не пришьёшь, Надюха. Мы с тобой цивилизованные люди. Должны договариваться.
Олег скинул куртку — хорошую, кожаную, но как будто с чужого плеча. Бросил прямо на кота. Кот вылез, обижено мяукнул и убежал в комнату. Олег пошел на кухню прямо в кроссовках.
— Разуйся, пожалуйста, — попросила Надя, всё так же тихо.
— Да я на минуту. Чего ты раскомандовалась?
Он прошёл на кухню, открыл холодильник. Достал бутылочку кефира, отпил из горла. Надя опустилась на табурет, обхватила себя руками — вся поза выражала усталость и безнадёжность.
— Слушай эксвайф, — Олег отставил пустую батылочку, вытер рот рукавом. — Мне жить негде. Снимать больше не могу. Хозяева цены ломят, соседи — быдло. А у тебя тут трешка. Продатим, вам с Мишкой на однешку хватит. Ну или к маме вернёшься, тут уж как хочешь. А я наконец с долгами рассчитаюсь.
Надя подняла на него глаза. Сделала паузу, словно собираясь с духом.
— Олег, ты забыл про ипотеку. Квартира в залоге. Я три года плачу одна. Твои алименты — три тысячи в месяц. Этого даже на коммуналку не хватает.
— Ну, ничего страшного, — отмахнулся он. — Суд вычтет. Подумаешь.
— А первый взнос? Мои родители тогда дачу продали. У меня все расписки.
— Бумажки — не деньги. Никто копаться не будет, — Олег наклонился к ней, упёрся кулаками в стол. — Ты, Надя, главное пойми: я иду до конца. У меня юрист. Всё по взрослому. Поняла?
Он был так близко, что Надя чувствовала запах изо рта. Она отшатнулась, сложила руки на груди — защитный жест.
— И что ты предлагаешь?
— Подписываешь вот это, — он вытащил из заднего кармана мятую бумажку, шлёпнул на стол. — Соглашение о разделе. Честное. Ровно пополам. И даю тебе… ну, месяц на сборы.
Надя взяла бумажку, не глядя. Потом медленно поднялась. Вся её поза изменилась. Спина выпрямилась, плечи расправились. Она больше не выглядела загнанной — скорее как кошка, которая наконец устала играть в мышку.
— Знаешь, Олег, я ведь тоже готовилась.
— К чему? — он даже опешил от её тона.
— К этому разговору. — Надя достала из кармана халата телефон. — У меня здесь три вещи. Первое: все квитанции по ипотеке за три года. Отсканированы, заверены, у нотариуса лежат. Второе: я знаю, что ты купил машину за месяц до развода. Ты думал, я не замечу? А это значит, что и она тоже – совместно нажитое. А третье — самое интересное.
Она нажала на экране. Из динамика раздался голос — его собственный, записанный две недели назад, в этом же подъезде, на лестничной клетке:
«…оформил на маму, и никто не узнает. Ты главное молчи. Мне её обвести вокруг пальца — раз плюнуть. Она баба добрая, поверит, что я нищий…»
Лицо Олега вытянулось. Потом побагровело.
— Ты… ты записывала?! Это незаконно! Я тебя засужу!
— Записывала, — спокойно сказала Надя. — В присутствии свидетеля. Видишь ли, Олег, соседка, с которой ты секретничал, — это моя подруга. Она сразу мне всё передала. И согласна выступить в суде.
Олег замер. Его правая рука непроизвольно дернулась к карману — проверить, не звонил ли кто. Надя продолжала:
— А теперь, насчёт твоего «юриста». Ты про дядю Витю? Того, который в прошлом году права купил? — она усмехнулась. — Я уже поговорила с настоящим адвокатом. И знаешь, что мне сказали?
— Что? — выдавил Олег.
— Что твоя доля в этой квартире после вычета моих платежей, родительских денег и твоего скрытого дохода — меньше стоимости твоей новой машины. А машина, кстати, «Киа» серая, на твою маму оформлена. Мы это тоже проверили.
— Врёшь! — заорал он, но голос сорвался.
— А это четвёртое, — Надя открыла входную дверь. За порогом стоял пожилой мужчина в очках, с папкой. — Знакомься, Владимир Иванович, социальный работник. Он уже зафиксировал, как ты угрожал оставить меня и ребёнка без жилья. И как ты пытался подсунуть мне это. — она кивнула на мятую бумажку. — Фиктивное соглашение. Статья, между прочим.
Олег попятился к стене. Глаза бегали, руки дрожали.
— Вы… вы сговорились… я пожалуюсь!
— Жалуйся, — Надя взяла со стола его «документ» и разорвала пополам, потом ещё раз. Клочки упали на пол. — А я завтра подаю в суд. На раздел имущества, на взыскание алиментов за три года по средней ставке, и на признание сделки с машиной недействительной. Хочешь — мировое соглашение? Тогда сейчас подписываешь отказ от доли в пользу Мишки, и мы расходимся. Навсегда.
— Это шантаж! — прохрипел Олег, но рука уже потянулась за ручкой.
— Это защита. Разницу чувствуешь? — Надя спокойно положила перед ним лист, который достала из того же кармана халата. Бланк был уже заполнен. Оставалась только подпись. — Пиши. И уходи. Пока я не передумала и не добавила сюда статью о мошенничестве.
Олег взял ручку. Подписал, даже не читая. Встал, хватанул куртку, налетел на косяк, выбежал в подъезд. С лестницы донеслось громкое «Овца!» и хлопок двери внизу.
Надя выдохнула. Оперлась на стол.
— Спасибо, Владимир Иванович, — сказала она устало. — Вы очень вовремя.
— Всегда пожалуйста, — соцработник кивнул, положил на столик в прихожей свою визитку. — Если что — звоните.
Он ушёл, аккуратно притворив дверь.
Надя прижала ладони к лицу. Простояла так минуту, потом услышала шорох из детской. Дверь приоткрылась, выглянул заспанный Мишка с выбившимся вихром.
— Мама, а кто приходил?
— Дядя один, — Надя улыбнулась, подхватила сына на руки. — Неважный дядя.
— А почему он топал?
— Потому что не умеет себя вести, — она чмокнула его в макушку. — А мы с тобой умеем. Пойдём, я тебе сказку почитаю. Хорошую. Про то, как маленькая и умная девочка прогнала злого дракона.
Мишка довольно кивнул и прижался к ней. Надя понесла его в комнату, обернулась на кухню — клочки бумаги, пустая бутылка из под кефира, грязные следы на коврике. Ерунда. Она вытрет. Главное — больше никогда этот след не появится здесь снова.
Квартира была её. И больше никто не посмеет требовать «пополам».