Когда Глеб вошёл в подъезд, первое, что он почувствовал, — запах. Тот самый, из детства: варёная капуста, сырость, чуть-чуть кошки. Он думал, что забыл его. Оказалось — нет. Тело помнит то, что голова старается вычеркнуть.
Он поднялся на четвёртый этаж пешком, хотя лифт работал. Просто нужно было время. Тридцать две ступеньки, чтобы собраться с мыслями. Тридцать две ступеньки, чтобы найти первые слова. Он так и не нашёл.
Дверь была старая, обитая дерматином, с трещиной у замочной скважины. Глеб помнил, как отец обивал её когда-то. Ему тогда было лет семь, и он подавал гвозди, чувствуя себя самым важным человеком на свете. Отца уже девять лет как нет. А дверь всё та же.
Он позвонил. Один раз. Два. Три.
За дверью послышались шаги — медленные, шаркающие. Потом тишина. Глеб знал, что она смотрит в глазок. Знал, что узнала. И знал, что сейчас решает — открывать или нет.
Щёлкнул замок.
Зинаида Павловна стояла перед ним — маленькая, сухая, в застиранном домашнем халате. Волосы, которые он помнил каштановыми, стали совсем белыми. Лицо осунулось, глаза запали. Но взгляд — взгляд был прежний. Твёрдый, колючий, непробиваемый.
— Я не просила тебя приезжать, — сказала она вместо «здравствуй».
— Здравствуй, мам, — ответил Глеб.
Она постояла ещё секунду, потом развернулась и пошла в квартиру, оставив дверь открытой. Это было приглашение. По крайней мере, Глеб решил считать это приглашением.
Квартира уменьшилась. Или это он вырос. Коридор, который в детстве казался бесконечным, теперь умещался в четыре шага. Обои те же — в мелкий цветочек, местами отошли от стены. На вешалке — одинокое пальто. Раньше здесь висели куртки, шарфы, шапки на всю семью. Теперь — одно пальто.
Глеб разулся и прошёл на кухню. Зинаида Павловна уже ставила чайник. Молча, не оборачиваясь.
— Как ты? — спросил он.
— Живая.
— Мам...
— Чай будешь?
Он сел за стол. Тот самый стол, за которым они ужинали вчетвером — он, мать, отец и Лариса. Сестра. О которой тоже нужно будет поговорить. Но не сейчас. Не сразу.
Зинаида Павловна поставила перед ним чашку. Он заметил, что руки у неё подрагивают. Не от старости — от напряжения.
— Пять лет, — сказала она, садясь напротив. — Пять лет, Глеб.
— Я знаю.
— Нет. Ты не знаешь. Ты не знаешь, каково это — хоронить мужа одной. Ты не знаешь, каково это — каждый праздник накрывать стол на одну персону. Ты не знаешь, каково это — когда соседки спрашивают про сына, а ты не знаешь, что ответить.
Глеб молчал. Он мог бы сказать многое. Мог бы напомнить, почему уехал. Мог бы пересказать ту последнюю ссору, слово в слово — он помнил каждое. Но сейчас было не время.
— Я виноват, — сказал он.
— Конечно, виноват.
— Но ты тоже...
— Что? — она подняла глаза. В них блеснуло что-то острое.
Глеб осёкся. Нет. Не так. Не надо снова по кругу.
— Ничего. Забудь. Я просто хотел сказать, что скучал.
Зинаида Павловна отвернулась к окну. Там, за стеклом, серый двор, детская площадка с облезлыми качелями, тополя, которые стали вдвое выше.
— Скучал, — повторила она тихо. — А позвонить — не скучал?
Этот вопрос висел между ними, как нож. Глеб глотнул чаю. Обжёгся.
Правда была в том, что он звонил. Один раз, через год после отъезда. Она бросила трубку на третьей секунде. Он набрал снова — она не взяла. Написал сообщение — «прочитано», без ответа. После этого гордость победила, и он решил ждать. Она тоже ждала. Оба ждали. Пять лет.
— Я звонил, — сказал он.
— Один раз.
— Ты не ответила.
— А ты должен был звонить снова. И снова. И снова. Потому что я — мать. Потому что это я тебя носила, кормила, ночей не спала. И если я обиделась — ты должен был пробиваться через эту обиду. Как взрослый. А ты просто ушёл.
Глеб поставил чашку на стол. Руки тоже начали подрагивать.
— Мам. Ты сказала, что у меня нет семьи. Ты сказала, что Рита — это моя проблема. Ты сказала, что если я выберу её — можешь забыть мой номер.
— Я говорила сгоряча.
— А я воспринял всерьёз.
Тишина. Часы на стене тикали. Те самые часы — с кукушкой, которая давно перестала куковать.
Зинаида Павловна сжала губы. Глеб знал это выражение. Она так делала, когда сдерживала что-то — то ли крик, то ли признание.
— Где она? — спросила мать.
— Рита?
— Да.
— Мы развелись. Два года назад.
Повисла пауза. Зинаида Павловна смотрела на сына. Глеб ждал — сейчас скажет «я же говорила». Он заранее приготовился к этому удару. Но она сказала другое.
— Мне жаль.
Он не поверил своим ушам.
— Мне жаль, Глеб. Правда. Я не хотела, чтобы так вышло.
— Ты же её терпеть не могла.
— Не могла. Но ты её любил. И если ты из-за неё ушёл от меня — значит, любил сильно. А когда человек теряет того, кого сильно любил... это больно. Я знаю. Я мужа потеряла.
Глеб откинулся на спинку стула. Что-то внутри треснуло — как лёд по весне, когда река начинает просыпаться.
— Расскажи, — тихо сказал он. — Расскажи про папу. Как это было.
Зинаида Павловна помолчала. Потом заговорила — медленно, подбирая слова, как будто шла по тонкому льду.
— Он заболел в ноябре. Сначала думали — простуда. Потом оказалось серьёзнее. Он не хотел в больницу, ты же знаешь его. Упрямый. Я уговаривала, ругалась, плакала. Он два месяца сидел дома и говорил, что само пройдёт. Когда наконец согласился — было уже поздно помочь.
Она замолчала. Глеб почувствовал, как внутри всё сжимается.
— Последние две недели я была с ним в палате. Каждый день. Он всё повторял — «позвони Глебу». А я говорила — «сам позвонит». Вот такая я дура. Гордая дура.
— Мам...
— Подожди. Дай договорю. Он в последний день... он спрашивал про тебя. Я сказала, что ты занят. Что у тебя работа. Что скоро приедешь. Он кивнул. И закрыл глаза. И всё.
Слёзы катились по её щекам. Она не вытирала их — просто сидела, сложив руки на столе, и плакала молча, как умеют плакать только женщины, которые привыкли всё переносить в одиночестве.
Глеб встал. Обошёл стол. Обнял мать. Она была такой маленькой и хрупкой — казалось, что если сжать чуть сильнее, рассыплется. Она вцепилась в его рубашку обеими руками и уткнулась лицом ему в грудь.
— Прости меня, — прошептал Глеб.
— И ты меня прости. Старая я, глупая. Гордая не в меру.
Они стояли так долго — минуту, две, десять. Время остановилось в этой маленькой кухне, среди старых обоев и остывшего чая.
Потом Зинаида Павловна отстранилась. Вытерла лицо рукавом халата. Посмотрела на сына снизу вверх.
— Есть будешь?
— Буду.
— Суп есть. Вчерашний, правда.
— Вчерашний самый вкусный.
Она усмехнулась. Впервые за весь разговор. И Глеб увидел в этой усмешке ту маму, которую помнил — сильную, ироничную, непобедимую.
Пока она разогревала суп, он прошёлся по квартире. В его комнате ничего не изменилось. Стол, кровать, книжная полка. На полке — его школьные фотографии. Она не убрала их. Не спрятала. Значит, злилась, но не отреклась.
На стене — фотография отца. Молодой, улыбающийся, в клетчатой рубашке. Глеб помнил эту рубашку — отец носил её по выходным. Мама говорила: «Опять свою тряпку надел», а он смеялся и отвечал: «Зинуля, это классика».
Глеб снял фотографию со стены, сел на кровать, держал её в руках. Провёл пальцем по стеклу.
— Прости, пап, — сказал он шёпотом. — Прости, что не приехал.
— С кем ты там разговариваешь? — крикнула мать из кухни.
— С папой.
Пауза. Потом:
— Суп готов. Иди, пока горячий.
Они сели за стол. Суп был простой — картошка, морковь, лук. Но Глеб ел его так, будто это было лучшее блюдо в мире. Потому что это был мамин суп. И в этом супе было всё — и упрёк, и прощение, и любовь, которая никуда не девалась все эти пять лет.
— Мам. Мне нужно тебе рассказать кое-что.
— Что ещё? — она насторожилась.
— Я потерял работу три месяца назад. Квартиру снимать больше не на что. Мне негде жить.
Зинаида Павловна положила ложку. Посмотрела на него тем самым взглядом — острым, оценивающим, материнским.
— И поэтому приехал?
Вот оно. Тот вопрос, которого он боялся больше всего. Потому что правда была сложнее, чем он мог объяснить. Он приехал и потому, что негде жить. И потому, что скучал. И потому, что после развода, после потери работы, после того, как друзья один за другим перестали звонить, — он понял, что единственный человек, который его примет любого, это мать. Та самая мать, которую он бросил пять лет назад.
— И поэтому тоже, — ответил он честно. — Но не только.
— А почему ещё?
— Потому что мне сорок лет. Потому что у меня никого нет. Потому что я запутался. И потому что мне нужна мама. Просто — мама.
Зинаида Павловна долго молчала. Потом встала, открыла шкаф в прихожей, достала комплект постельного белья.
— Своя комната. Всё на месте. Бельё свежее положу. Завтра пойдёшь в магазин — в холодильнике пусто. И в ванной почини кран, третий месяц капает.
Глеб улыбнулся.
— Это значит «да»?
— Это значит — кран почини. Остальное обсудим.
Она ушла в его комнату стелить постель. Глеб остался на кухне. Смотрел в окно на вечерний двор. Во дворе мальчишка лет семи помогал отцу нести пакеты из машины. Они смеялись. Мальчишка уронил пакет, из него выкатилось яблоко. Отец поднял, протянул сыну. Тот откусил прямо так, немытое, и засмеялся ещё громче.
Глеб отвернулся от окна.
Вечером они сидели в гостиной. Зинаида Павловна включила телевизор, но звук убрала. Экран мерцал голубым. Мать вязала — спицы мелькали в её руках с привычной скоростью. Глеб листал старый семейный альбом.
— Мам. А Лариса? Она звонит?
Спицы на секунду замерли.
— Звонит. Раз в месяц. По воскресеньям.
— Как она?
— Нормально. Муж, двое детей. Живут в Калуге.
— Она знает, что я приехал?
— Нет ещё.
— Скажешь?
— Сам скажи. Её номер не менялся.
Глеб кивнул. Ларисе он тоже не звонил пять лет. Сестра писала ему дважды — он ответил коротко, формально. Потом переписка сошла на нет. Ещё один мост, который он сам сломал.
— Она на меня злится? — спросил он.
— Она на тебя обижается. Это другое.
— Какая разница?
— Злость проходит. Обида — нет. Обиду нужно проговорить. Встретиться, посмотреть в глаза, сказать всё как есть. Тогда — может, отпустит.
Глеб задумался. Мать была права. Как всегда. Даже когда она была неправа — она каким-то образом всё равно оказывалась права.
— Мам. Почему ты не позвонила мне, когда папа заболел? По-настоящему — почему?
Зинаида Павловна отложила вязание. Сняла очки. Потёрла переносицу.
— Потому что ты сказал: «Не звони мне больше». И я — послушалась. Впервые в жизни послушалась своего ребёнка. Дура.
— Я не думал, что ты воспримешь всерьёз.
— А я восприняла. Потому что у нас с тобой, Глеб, одна и та же проблема. Мы оба слишком гордые. Мы оба ждём, что первым придёт другой. И оба страдаем в одиночестве, пока ждём.
Глеб закрыл альбом. Положил руку на мамину ладонь.
— Больше не будем ждать?
Она посмотрела на его руку. Потом — на него.
— Больше не будем.
Ночью Глеб лежал в своей старой комнате, на своей старой кровати, под одеялом, которое пахло лавандой — мама всегда клала лаванду в шкаф. За стеной она ещё не спала — он слышал, как скрипит пол, как шуршат тапочки. Наверное, ходит туда-сюда, как делала всегда, когда не могла уснуть.
Он достал телефон. Нашёл контакт «Лариса». Палец завис над кнопкой вызова.
Завтра. Он позвонит завтра. А сегодня — пусть будет этот вечер, этот суп, этот старый дом и мамины шаги за стеной. Пусть будет тишина, в которой больше нет обиды. Только усталость. И облегчение. И осторожная, как первый лёд, надежда на то, что всё ещё можно склеить.
Утром Глеб проснулся от запаха блинов. Он лежал и улыбался, не открывая глаз. Потому что этот запах означал только одно — мама приняла его обратно. Не словами. Словами она скажет ещё много колкого и обидного, он это знал. Но блины — это был её язык. Её способ сказать: «Я рада, что ты здесь. Я скучала. Добро пожаловать домой».
Он встал, умылся холодной водой из крана, который действительно капал, и пошёл на кухню.
— Доброе утро, — сказал он.
— Кран, — ответила мать, не оборачиваясь.
Глеб рассмеялся. Впервые за очень долгое время — искренне, от души, так, что даже глаза защипало.
— Починю, мам. Обещаю.
Она поставила перед ним тарелку блинов. Село напротив. И сказала — тихо, глядя в стол:
— Хорошо, что приехал.
Три слова. Всего три. Но в них уместилось всё.