Утро выдалось стылое, туман ещё не рассеялся, лежал над деревней, будто дырявое одеяло. Алёшка курил на крыльце, глубоко затягиваясь, — привычка редкая, почти чужая ему. Дым шёл неровно, клочьями, как мысли в голове.
Из избы вышла Прасковья. Остановилась, подбоченилась, глянула искоса:
— Ты же не куришь, Алёшка?
Он огрызнулся, не поднимая глаз:
— А нынче курю.
Прасковья только головой покачала, хотела что‑то сказать, да не успела: к крыльцу, словно кошка, подкралась Серафима. Улыбка у неё была сладкая, глаза — хитрые, прищуренные.
— Ах, Алексей, свет ты наш, — заворковала она, — ну до чего ж ловко ты крышу‑то сладил! Ровно мастер какой, не мальчишка. Вся деревня говорит: вот, мол, какой умелец у нас вырос.
Алёшка сверкнул глазами. Не любил он эту манеру: сперва дифирамбы петь, а потом — просьбы.
— Что хотела, тётя Серафима? — отрезал он. — Я сегодня приду, Председатель сказал: пока не сделаю, к тебе закреплён.
Старуха всплеснула руками, будто от обиды:
— Да что ты, Лёшенька, я так, с Прасковьей посудачить! Не серчай.
Она повернулась к соседке, подмигнула заговорщицки:
— Прасковья, а ты вот что скажи: сосед твой, Фёдор, так и живёт бобылём. Ни жены, ни хозяйки — один, как сыч. Может, ты ему намекнёшь, а? Вот Серафима, — она ткнула себя в грудь, — женщина хозяйственная, аккуратная. Вдвоём‑то и веселее, и дом в порядке.
Алёшка аж поперхнулся дымом. Закашлялся, бросил цигарку на землю, затоптал каблуком.
— Тётя Серафима, — проговорил он глухо, — ты лучше про себя думай. А Фёдора оставь в покое. Он мужик самостоятельный, сам разберётся, с кем ему жить.
Старуха поджала губы, но улыбку не стёрла — только сделала её ещё слаще, ядовитей.
— Ой, да я ж добра желаю! — всплеснула она руками. — Чтоб человек не маялся в одиночестве, чтоб душам было тепло. Да и тебе, Лёшенька, совет дам: гляди в оба. Молодость — она слепа, а жизнь — хитра.
Алёшка почувствовал, как кровь прилила к лицу. Опять эти намёки, опять эти змеиные слова! Он шагнул вперёд, сжал кулаки.
— Хватит, — сказал твёрдо, глядя ей прямо в глаза. — Больше я твоих советов слушать не стану. И сплетни твои — тоже. Зина — моя жена. Я ей верю. А кто иное скажет — пусть сначала правду докажет, а не шёпотом за спиной.
Серафима отступила на шаг, улыбка её дрогнула, но тут же вернулась на место.
— Ну‑ну, — прошипела она. — Верь, верь. Пока не поздно.
Развернулась и пошла прочь, шурша юбкой по росистой траве.
Он повернулся к дому, толкнул дверь и вошёл в избу. Зина стояла у печи, помешивала кашу в чугунке. Услышала шаги, обернулась — и замерла, увидев его лицо.
Алёшка подошёл ближе, взял её за руку.
— Зина, — произнёс он, и голос его дрогнул. — Прости меня. За вчерашнее. Я… я наслушался глупостей, надумал невесть что. А ты… ты — моя. И я тебе верю. Всегда верил.
Зина подняла глаза, в них блеснули слёзы — но уже не от обиды, а от облегчения. Она кивнула, улыбнулась слабо и прижалась к его плечу.
А за окном, там, где скрылась Серафима, ветер гнал по дороге пыль и сухие листья — словно сметал прочь злые слова.
Алёшка пошёл в правление — выписать недостающий стройматериал для крыши Серафимы. В конторе было людно: учётчицы шелестели бумагами, звенели счётами, переговаривались вполголоса.
У дверей склада он столкнулся с Геной. Тот приветливо поздоровался, улыбнулся открыто, по-дружески:
— Здорово, Лёха! Ну, как крыша? Ладится?
— Да понемногу, — буркнул Алёшка, стараясь не глядеть собеседнику в глаза.
Гена хмыкнул, почесал затылок:
— С Серафимой‑то как? Терпишь? Я тут намедни к ней заходил — корову осматривать. Так я через пять минут сбежал, ей‑богу! Трель её надоела хуже горькой редьки. Заладила: «Ах, мой покойный… ах, жизнь моя горькая… ах, никто не поможет…» — он передразнил старуху высоким, визгливым голосом и рассмеялся. — У меня уши в трубочку свернулись, честное слово!
Алёшка невольно усмехнулся. Напряжение, сковывавшее грудь, чуть отпустило.
Он заметил, как учётчицы вдруг смолкли, притихли и во все глаза начали наблюдать за ними. Кто‑то кашлянул, кто‑то переглянулся с соседкой — весь совхоз жил слухами, и каждый взгляд, каждый жест тут же обрастал домыслами.
Алёшка чертыхнулся про себя, хлопнул Гену по плечу:
— Вот и я так же — уши вянут. Но делать нечего, Председатель велел доделать.
— Ну, крепись, брат, — подмигнул Гена.
Алёшка кивнул и поспешил к кладовщику. Получил доски, гвоздей, пару брусьев — и поскорее вышел с лесопилки, будто за ним гнались.
День он провёл на крыше у Серафимы, стараясь не слушать её бесконечного верещания. Старуха то и дело принималась причитать:
— А мой‑то, царство ему небесное, вот так же плотничал… И руки золотые были, и душа светлая. Жена ладная, дом в порядке… А нынче что? Одни ветры да беды.
Он молча забивал гвозди, менял прогнившие доски, укреплял конёк. Работа шла споро, ловко — руки знали ремесло, а голова старалась ни о чём не думать. К середине дня небо прояснилось, солнце высушило доски, и дело пошло ещё быстрее.
К вечеру Алёшка закончил раньше обычного. Сложил инструменты, отряхнул рубаху и решил пойти встретить Зину с работы — давно не ходил с ней вместе, всё дела да заботы.
Зинаида как раз прощалась с начальницей — Клавдией Петровной, соседкой Алёшки с самого детства. Та вышла следом, переваливаясь утицей: живот у неё был большой, срок уже солидный.
— Ой, Лёша! — улыбнулась Клавдия Петровна, заметив его. — А я тут Мишу жду.
Алёшка невольно улыбнулся в ответ:
— Да вот, работу закончил пораньше. Решил Зину встретить.
— И правильно! — весело подхватила начальница. — Семья — она на том и держится: чтоб вместе, чтоб рядом.
Она погладила живот, подмигнула Зине:
— Да вот так, — засмеялась Клавдия Петровна. — Скоро и твоя Зина так зайдёт. Будут наши девчонки подружками, а мы с тобой, Лёша, от них женихов гонять.
Зина покраснела, опустила глаза, но улыбнулась — робко, счастливо. Алёшка почувствовал, как в груди что‑то оттаивает. Он подошёл ближе, взял жену за руку.
— Пойдём, — сказал тихо. — Домой пойдём.
Они двинулись по дороге, а Клавдия Петровна смотрела им вслед, улыбаясь, и крестила их исподтишка — на счастье.
Солнце уже клонилось к закату, золотило крыши изб, бросало длинные тени. Алёшка шёл рядом с Зиной, чувствовал тепло её руки и вдруг понял: сплетни, намёки, злые слова — всё это пыль. А вот это — её взгляд, её улыбка, её рука в его руке — вот что настоящее. И он твёрдо верил: больше не даст никаким слухам встать между ними.
Зина всё время оглядывалась, нервно озиралась по сторонам. Алёшка заметил это, нахмурился:
— Да что случилось? — спросил он. — Чего ты всё оглядываешься?
— Я… писать хочу, — тихо призналась Зина. — Постоянно. Уже невмоготу совсем. Давай через парк пройдём — может, там народу нет, я хоть на минутку…
Алёшка кивнул, свернул с главной улицы на узкую тропинку, ведущую через парк. Деревья стояли густые, тенистые, под ногами шуршали опавшие листья.
Они шли молча, пока Зина вдруг не замерла, схватив Алёшку за рукав:
— Тс‑с… — шепнула она, втягивая мужа в тень кустов.
На выходе из парка, в полумраке, стояла девушка, державшая за руку мужчину. Она что‑то горячо шептала, голос её дрожал:
— Миша, нам нужно поговорить. Уже три года всё тянется, а ты всё обещаешь, обещаешь… У тебя двое детей теперь. Ты обещал мне семью. А сам — всё то же, всё те же отговорки!
Мужчина, смуглый, высокий, виновато опускал глаза, мял в руках кепку:
— Тамара, ну что ты… Сама понимаешь: она беременна, дети растут… Вот подрастут немного, тогда…
Тамара застонала, сжала кулаки:
— «Тогда, тогда…» — передразнила она. — Ты это три года твердишь!
У Зины внутри всё похолодело. В памяти мгновенно всплыла сцена после деревенской дискотеки — те же фигуры, тот же шёпот, та же поза девушки, умоляющей, и мужчина, отводящий глаза. Тогда она не придала значения …
Алёшка потянул её за руку:
— Пойдём, чего встали?
Но Зина не успела отойти — фонарь на углу парка вдруг выхватил лица. И она узнала его. Михаил. Муж Клавдии Петровны.
Тамара поймала её взгляд — и в глазах девушки мелькнуло злорадство. Будто она специально ждала, чтобы Зина увидела. Она быстро отвернулась, отпустила рукав Михаила:
— Уходи, — бросила она резко.
Пара скрылась в переулке, а Зина всё стояла, не в силах сдвинуться с места. В голове шумело: «Клавдия… беременная… она так радовалась… а он… он всё это время…»
— Зина? — Алёшка осторожно коснулся её плеча. — Ты бледная совсем. Что там было?
Она вздрогнула, моргнула, пытаясь собраться с мыслями.
— Ничего, — прошептала она. — Просто… просто показалось. Пойдём домой.
Они двинулись дальше, но Зина всё оглядывалась, будто боялась, что тень Тамары выскользнет из‑за дерева, а голос Михаила донесётся из темноты: «Подожди, дай объяснить…»
Алёшка чувствовал, что жена что‑то скрывает, но не стал допытываться. Вместо этого он крепче сжал её руку, притянул ближе к себе.
— Замёрзла? — спросил он мягко. — Давай ускорим шаг, дома согреешься.
Зина кивнула, уткнулась носом в его плечо. Но в груди засела колючая мысль: «Как теперь смотреть в глаза Клавдии? Рассказать — значит разбить ей сердце. Молчать — значит притворяться, будто ничего не знаешь. А если она уже догадывается?..»
Солнце окончательно село, и деревня погрузилась в сумерки. Фонари зажглись один за другим, отбрасывая жёлтые круги на пыльную дорогу. Зина шла рядом с Алёшкой и думала: «Одно вранье тянет за собой другое. И где‑то внутри нового клубка — мы с тобой, Лёша. Только бы нам не запутаться…»
Ваше путешествие продолжается! Подпишитесь, чтобы первым узнать, что ждет нас дальше