— Иди накрывай на стол, это традиции, чтобы невестка накрывала стол на всю семью в праздник.
Голос свекрови звучал так, будто она объявляла погоду. Буднично, без капли сомнения. Я сжала край кружки с остывшим чаем. На часах было десять утра. Восьмое марта. Мой первый праздник в этом доме после свадьбы.
— Галина Петровна, мы же договаривались. Я испекла пирог вчера вечером. Салаты мы сделали вместе. А стол накрывать — вы обещали, что Сережа поможет.
Свекровь стояла в дверях кухни, поджав губы. На ней был тот самый синий халат с цветами, который она носила уже лет десять. Волосы собраны в пучок. Она не собиралась наряжаться к празднику. Она собиралась командовать.
— Обещала? — переспросила она с притворным удивлением. — Милая, я ничего такого не обещала. Просто сказала, что мы подумаем. Ты теперь хозяйка в этом доме, а хозяйка должна встречать гостей. Это традиция.
Где-то в зале зашевелился муж. Сергей вышел в коридор, почесывая голый живот. Он был в старых трениках и растянутой футболке. Взгляд сонный, но уже недовольный.
— Чего вы с утра пораньше? — зевнул он. — Мам, кофе дай.
— Вот пусть невестка и даст, — свекровь кивнула в мою сторону. — Она встала пораньше, она и обслуживает.
Я медленно поставила кружку на стол. Внутри поднималось что-то липкое и горячее. Мы жили в этой двушке три месяца. Три месяца, как я сменила свою однокомнатную квартиру на жизнь с мамой мужа. Он уговорил. Временно, говорил. Мама побудет немного, а потом съедет. Она не съехала. Она только крепче въелась в эту квартиру, как грибок в стену.
— Сереж, — я старалась говорить спокойно, — к обеду придут твои тетя с дядей, плюс мои родители. Восемь человек. Я не могу одна накрыть на восемь персон за час. Ты же мужчина, помоги хотя бы стулья расставить.
Сергей поморщился, как от зубной боли.
— У меня желудок болит. Ты чего, не видишь? Я вчера на работе перегрузился. Мам, скажи ей.
— Слышала? — свекровь сделала шаг вперёд. Она не спрашивала. Она утверждала. — У человека работа нервная, зарплату в дом несёт, а ты ему стульями тычешь. Иди накрывай. Невестка должна уметь управляться сама. Мы с тобой в её возрасте таких пышек пекли, что гости рты открывали. А у тебя пирог, между прочим, подгорел снизу.
Пирог не подгорел. Я проверяла его трижды. Но Галина Петровна уже месяц находила изъяны во всём, что я делала. Суп пересолен. Утюг плохо гладит. Пыль на полке. Ей было пятьдесят пять. Она не была старой или больной. Она была просто злой и привыкшей, что в этом доме все крутится вокруг неё.
— Мам, ну правда, — Сергей уже ковырял ложкой йогурт из холодильника, не предложив мне ни куска. — Пусть делает. Традиции нельзя нарушать. Моя бабушка всегда накрывала, и ты накрывала.
— Твоя мать моей матерью не была, — тихо сказала я.
Тишина стала ватной. Свекровь замерла с открытым ртом. Сергей перестал жевать.
— Это что сейчас было? — голос свекрови завибрировал на высокой ноте. — Ты мою мать трогать не смей! Она покойница, поняла? Она всю жизнь стояла у плиты, ни разу слова поперёк не сказала. А ты что? Ты кто вообще? Взяли тебя из жалости, без жилья, без приданого, а теперь нос воротишь.
Взяли из жалости. Фраза, которую она повторяла каждую ссору. Я не была нищей. У меня была своя однушка, которую я сдавала, пока мы жили здесь. Сергей знал. Но Галине Петровне было выгодно верить в сказку про доброго сына-спасителя.
— У меня есть своя квартира, — напомнила я, хотя она и так это знала. — Я не из жалости выходила замуж. Я любила вашего сына.
— Любила? — свекровь ухватилась за прошедшее время, как акула за кровь. — Уже любила? А сейчас что, разлюбила? Так вали тогда в свою квартиру, никто не держит.
— Мам, хватит, — Сергей наконец подал голос, но не ради меня. Ради того, чтобы не наращивать скандал перед праздником. Он терпеть не мог шума, потому что шум мешал ему играть в компьютер. — Надь, ну сделай, что сложного? Ну накрой. Я потом помогу.
Я посмотрела на него. На его мягкий подбородок, на обгрызенные ногти, на лысеющую макушку в тридцать два года. Он обещал, что мы будем жить отдельно через полгода после свадьбы. Потом — через год. Потом — когда мама привыкнет. Мама не привыкала. Мама становилась только наглее.
— Ладно, — сказала я.
Свекровь победно улыбнулась.
Я прошла на кухню. Достала скатерть. Расстелила её на обеденном столе, который стоял в зале. Сергей тут же ушел в спальню, хлопнув дверью. Свекровь уселась на диван, включила телевизор на полную громкость. Передавали концерт для ветеранов.
Я пошла на кухню за тарелками. Дорогим сервизом, который Галина Петровна не разрешала трогать без перчаток, но сегодня почему-то молчала. Я открыла шкаф. Стекло звякнуло. Я вытерла пыль с одной тарелки. Потом со второй. Потом поняла, что стою и тру одну и ту же тарелку уже минуту.
Слёзы подступили к горлу, но я не дала им выйти. Не здесь. Не при ней.
Я вспомнила прошлое Восьмое марта. Мы с Сергеем только начали встречаться. Он подарил мне букет пионов и воздушный шарик с надписью «Самой красивой». Мы сидели в парке, ели мороженое, и он говорил, что хочет большую семью, где жена будет королевой, а не служанкой. Как же вкусно он тогда врал.
Я взяла салфетку. Красивую, льняную, с вышивкой. Положила её на стол по центру. Затем взяла стопку тарелок и вернулась в зал. Свекровь не отрывала глаз от телевизора. Она что-то жевала — то ли печенье, то ли конфету, которую спёрла из праздничной вазы, предназначенной для гостей.
— Галина Петровна, а где салфетки бумажные? — спросила я.
— В ящике, — она махнула рукой в сторону кухни. — И поживее, скоро твои придут. Будут сидеть и смотреть, как ты копошишься. Мать твоя хоть поможет, хоть хвалиться будет?
Я ничего не ответила.
Я разложила тарелки. Поставила рюмки. Достала из холодильника заготовленные салаты: оливье, селёдку под шубой, морковь по-корейски. Всё свежее. Всё сделанное моими руками. Галина Петровна вчера только картошку почистила и ушла смотреть сериал, сказав, что у неё давление.
Давление у неё подскочило, когда я попросила её купить зелень. Зелень я в итоге купила сама, на свои деньги, пока была в аптеке.
Я нарезала хлеб. Поставила маслёнку. Достала мясо, запечённое в духовке с вечера. Оно пахло чесноком и розмарином. Свекровь втянула носом воздух, но ничего не сказала. Хотя бы это она проглотила — ей нравилось, как я готовлю мясо.
Я вытерла руки о фартук. Тот самый фартук, который Галина Петровна вручила мне через неделю после свадьбы со словами: «Это теперь твоё». Фартук был в цветочек, как её халат. Я ненавидела этот фартук.
— Ну что, готова уже? — свекровь выключила телевизор и встала. — Сейчас гости придут. Смотри, чтобы всё блестело. Ты лицо-то умой, красное всё. Плакала, что ли?
— Нет, — соврала я. — Жарко просто.
Я закончила расставлять закуски. Поставила соломку для сока для детей — приедет племянница Сергея, капризная девочка пять лет. Её мать, золовка Лена, всегда смотрела на меня свысока. Она приходила без подарков, ела за троих и критиковала каждую тарелку.
Сергей вышел из спальни уже одетый. Свежая рубашка, джинсы. Он улыбнулся мне так, будто ничего не случилось.
— Ну, красавица, с праздником, — он чмокнул меня в щёку. — Ты лучшая.
— Ты даже цветов не купил, — сказала я.
Он замер.
— Мам, а цветы?
— Ах, забыла, — свекровь похлопала себя по карману халата. — Денег нет. В следующий раз купишь. Ты же понимаешь, ипотека.
Ипотека на квартиру свекрови. Которую платили мы с Сергеем, потому что Галина Петровна вышла на пенсию по инвалидности — оформила себе группу через знакомого врача. Документов у меня на руках не было. Но я точно знала, что деньги уходят туда.
— Сережа, — я посмотрела ему в глаза. — Ты обещал, что мы откладываем нашу ипотеку. На нашу квартиру.
— Да потом, потом, — он отмахнулся. — Ты сегодня такая красивая, а скандалишь. Ну налей мне соку.
Я не налила.
Я сняла фартук. Аккуратно сложила его на край стола. Свекровь наблюдала за мной с подозрением.
— Ты чего встала? Доставай горячее, сейчас твои позвонят.
— Я не буду накрывать, — сказала я.
Свекровь не расслышала. Или сделала вид.
— Что?
— Я не буду накрывать, — повторила я громче. — Я приготовила всё. Я испекла пирог. Я сделала салаты и мясо. Но накрывать стол для людей, которые не сказали мне ни одного доброго слова за три месяца, я не буду. Сережа, твоя мать, твои гости — ты и накрывай.
Сергей поперхнулся соком.
— Ты сдурела?
— Нет, — я покачала головой. — Я просто вспомнила, что сегодня мой праздник тоже. И на нем я не прислуга.
Я ушла в спальню. Задвинула щеколду — дверь закрылась неплотно, но хотя бы так. Села на кровать и достала телефон. Нашла объявление о сдаче своей однушки — квартиранты съезжали через две недели.
В коридоре загремело. Свекровь кричала на Сергея, а он плаксивым голосом оправдывался. Я не разбирала слов. Я открыла шкаф и достала спортивную сумку. Сложила ноутбук, зарядку, паспорт и две смены белья.
Дверь дернулась.
— Надя, открой, — голос мужа был виноватым и злым одновременно. — Ты чего устроила? Мама плачет. Ты видела, она плачет?
Я открыла дверь.
Сергей стоял красный, с набухшими венами на шее. Позади него маячила свекровь. Она не плакала. У неё были сухие глаза и кривая ухмылка в углу рта.
— Ты на кого сумку собираешь? — спросил он.
— Домой, — ответила я. — В свою квартиру. Праздновать без вас.
— Не смей! — взвизгнула свекровь. — Ты сейчас гостей позорить будешь? Ты специально, да? Ты хочешь показать, какая я плохая?
— Вы сами себя показываете, — я обошла их обоих. — Сережа, я вернусь, когда твоей мамы не будет в этой квартире. Или не вернусь вообще.
Я надела куртку. Взяла ключи. Где-то в прихожей разрывался звонок в дверь — пришли первые гости. Тётя с дядей мужа. Я открыла дверь им. Тётя ахнула, увидев моё лицо и сумку в руке.
— А мы к вам на пирог...
— Пирог в духовке, — сказала я. — С праздником.
Я шагнула на лестничную площадку. За спиной орала свекровь, хлопала входная дверь, и чей-то голос — кажется, Сергея — крикнул в пустоту:
— И не возвращайся!
Я не обернулась.
Глава 2
Прошла неделя. Я жила в своей однушке на окраине города. Квартиранты съехали, как и обещали, за два дня. Забрали свои нехитрые вещи, оставив после себя запах дешёвых сигарет и дыру в диване. Я не злилась на них. Дыру можно зашить. Душу — сложнее.
Я вернулась на работу в понедельник. Обычный офис, обычный поток клиентов. Девчонки в отделе перешептывались, но прямо не спрашивали. У нас был негласный закон: личное за пределами кулера. Только Ленка из бухгалтерии, та ещё сплетница, подошла и прошептала на ухо: «Слышала, ты от мужа ушла. Правильно. Он козёл». Я не стала уточнять, откуда она знает. В нашем городе новости разносятся быстрее ветра.
Сергей не звонил. Ни в первый день, ни во второй. Только одно сообщение в воскресенье вечером: «Ты где?». Я не ответила. А что я могла сказать? Что сижу в пустой квартире, пью чай с какой-то заваркой, потому что забыла купить нормальный, и слушаю, как за стеной сосед сверлит перфоратором? Он бы не понял. Он вообще никогда ничего не понимал, если речь шла не о его маме.
К середине недели я начала злиться. Не на свекровь — на себя. Как я могла допустить, чтобы меня так вытирали ноги? Я же не глупая. У меня высшее образование, хорошая работа, своя квартира. Но когда Сергей смотрел своими карими глазами и говорил «Ну пожалуйста, ну ради нас», моя голова превращалась в кашу. Я верила. Каждый раз верила.
Вечером в четверг раздался звонок. Не от Сергея. От его сестры Лены. Я сбросила. Она позвонила снова. Я сбросила опять. Тогда пришло сообщение: «Возьми трубку, дело есть». Я взяла. Не из любопытства — из вредности. Я хотела услышать, что она скажет. Золовка была мастером пассивной агрессии. Она умела оскорбить так, что потом три дня думаешь, а что это было?
— Надя, привет, — голос у Лены был сладкий, как сироп. Таким голосом говорят перед тем, как всадить нож в спину. — Как ты? Мы волнуемся.
— Привет, Лена. Я нормально. Что случилось?
— Случилось то, что мама в больнице. Давление подскочило до двухсот. Ты знаешь, что ты с ней сделала?
Я замерла. В ушах зашумело. Я не хотела никому вреда. Даже ей.
— Какое давление? Она в тот день была совершенно здорова.
— А вот после твоего ухода ей стало плохо. Скорая приезжала. Она теперь таблетки пьет горстями. И всё из-за тебя.
Я молчала. В голове щелкало что-то похожее на счетчик. Ложь. Половина — ложь. Но может быть, и правда? Вдруг у свекрови действительно случился приступ? Я же не врач.
— Лена, я не желала ей зла. Я просто ушла. У меня тоже есть право на праздник.
— Право? — голос Лены стал жестче. — Ты знаешь, какой у нас был скандал? Тётя Вера до сих пор обижена. Ты даже не поздоровалась как следует. Просто открыла дверь и ушла. Это свинство.
— Я поздоровалась. И даже пожелала с праздником.
— Неважно. Мама просила передать, что ждёт тебя. Хотя бы извиниться. Ты же понимаешь, что ты неправа?
— Я неправа в чем? В том, что не захотела быть прислугой в собственном доме?
— В том, что устроила истерику при гостях. Ты опозорила всю семью. Сережа теперь ходит как в воду опущенный. Он тебя любит, между прочим. А ты его не жалеешь.
— А он меня пожалел? Когда мать назвала меня нищей? Когда он не купил цветов на Восьмое марта? Когда позволил ей командовать мной?
Лена вздохнула так, будто разговаривала с умственно отсталой.
— Надя, ты слишком много на себя берешь. В каждой семье есть традиции. Невестка должна уступать старшим. Моя свекровь тоже не подарок, но я же терплю.
— Твоя свекровь живет в другом городе.
Лена замолчала. Я попала в точку. Её муж, брат Сергея, увез её за триста километров от родителей. И теперь Лена строила из себя святую мученицу, хотя сама сбежала на край света, чтобы не жить с роднёй.
— Это неважно, — отрезала она. — Короче, приходи в субботу. Мама простит, если ты искренне попросишь прощения.
— Прощения? — я почти рассмеялась. — За что?
— За всё. За неуважение. За то, что сорвала праздник. За то, что заставила всех переживать. Ты женщина или кто?
Я нажала отбой. Руки дрожали. Я поставила телефон на стол и долго смотрела на его черный экран, пока он не засветился снова. На этот раз звонил Сергей.
Я взяла трубку.
— Надь, привет, — его голос был уставшим. Он звучал так, будто он болел гриппом. — Как ты?
— Нормально. А ты?
— Мама в больнице. Ты знаешь?
— Лена сказала. Мне жаль.
— Она пришла бы к тебе сама, но у неё ноги отекают. Ты можешь приехать? Ну хотя бы на выходные. Поговорим.
— О чем?
— О нас, конечно. Ты же не хочешь разводиться?
Я задумалась. Хотела ли я разводиться? Я выходила замуж по любви. В ЗАГСе я плакала от счастья. Я верила, что мы построим что-то настоящее. Не эту пародию на семью, где я вечная золушка, а он — безвольный принц под каблуком королевы-матери.
— Не хочу, — честно ответила я. — Но и жить так не хочу.
— Так давай встретимся. В субботу. Только без мамы. Вдвоем.
Сергей никогда не предлагал встречаться вдвоем. Обычно он предлагал прийти домой, где тут же появлялась Галина Петровна с чаем, пирожками и нравоучениями. Может быть, он действительно изменился? Может быть, неделя без меня его чему-то научила?
— Давай, — сказала я. — Но не у тебя. В кафе. На нейтральной территории.
— Ладно. В парке, помнишь, где мы гуляли? Там есть кафе «Вдохновение». В два часа.
— В два, — согласилась я.
Я положила трубку и выдохнула. В груди потеплело. Может быть, всё налаживается? Может быть, Сергей наконец понял, что пора выбирать: либо мама, либо жена? Я не хотела ставить ультиматумов. Я просто хотела нормальной семьи. Где муж не боится сказать матери «нет». Где Восьмое марта — это мой праздник, а не день обслуживания родственников.
В пятницу вечером я решила подготовиться. Сходила в магазин, купила новое платье. Не дорогое, но аккуратное, синее, в котором я чувствовала себя уверенно. Сергей любил синий цвет. Или говорил, что любит. Я уже не была ни в чём уверена.
Я позвонила маме. Мама жила в соседнем городе, приезжала редко. Работала она медсестрой в районной больнице, денег было в обрез, а времени — ещё меньше.
— Алло, мам, привет.
— Надюша, дочка, — голос мамы был встревоженным. — Я слышала, ты ушла? Мне Ленка из бухгалтерии сказала, она твою свекровь знает. Ты как?
— Нормально, мам. Встречаюсь с Сергеем завтра. Думаем, как жить дальше.
— Ты это, смотри. Не давай себя в обиду. Я в своё время от твоей бабушки натерпелась. Только свекровь потом стала добренькой, когда я на развод подала. А так бы и ходила в прислугах.
— Ты подавала на развод?
— Нет, но пригрозила. И сразу шёлком. Мужчины, они такие: пока ты не скажешь «хватит», они думают, что так и надо.
Я улыбнулась. Мама всегда была практичной. Папы давно нет, она одна, но не жаловалась. Говорила: «Лучше одной, чем с тем, кто тебя не ценит».
— Спасибо, мам. Я позвоню после встречи.
— Позвони, дочка. И помни: твоя квартира — твоя крепость. Никто тебя оттуда не выгонит.
Я положила трубку и посмотрела на свои документы. Свидетельство о браке лежало в ящике стола. Рядом — договор аренды моей квартиры старым квартирантам. И ни одной бумаги, которая связывала бы меня с ипотекой свекрови. Слава богу, я не подписала ничего. Сергей просил, но я отказалась. Сказала, что сначала посоветуюсь с юристом. Тогда он обиделся. Теперь я была рада, что не поддалась.
Суббота наступила быстро. Я проснулась в семь, хотя могла поспать дольше. Волнение грызло изнутри. Я приготовила завтрак, выпила кофе, полчаса выбирала, какую сумку взять. Наконец, остановилась на маленькой, кожанной. В ней были ключи, паспорт, помада и телефон.
Я приехала в парк за пятнадцать минут до двух. Кафе «Вдохновение» находилось у старого фонтана. Фонтан не работал, но само место было уютным. Деревянные столики, пахло выпечкой, играла тихая музыка. Я села за столик у окна, заказала чай. Сергей опаздывал. Он всегда опаздывал. Но в два десять его всё ещё не было.
В два пятнадцать он пришёл. Не один.
Рядом с ним шла Галина Петровна. Свекровь выглядела... здоровой. На ней было новое пальто, волосы уложены, на щеках румянец. Никаких следов больницы. Никаких отёков на ногах. Она шла бодро, чуть впереди сына, и улыбалась. Не мне. Победе.
Я встала.
— Сергей, ты сказал, что мы будем вдвоем.
Он опустил глаза. Покраснел. Замялся.
— Мама настояла. Она хотела помириться.
— Ты обманул меня, — я смотрела только на него. — Зачем?
Галина Петровна села за столик напротив, не спрашивая разрешения. Она положила перед собой ридикюль и посмотрела на меня как на нашкодившего котёнка.
— Садись, Надя. Хватит истерик. Я пришла мириться по-хорошему. Сережа, скажи ей.
Сергей сел рядом с матерью. Он избегал моего взгляда.
— Надь, ну правда. Мама хочет объясниться. Ты же умная женщина, пойми.
— Что я должна понять?
— Что ты не права, — свекровь сложила руки на груди. — Ты ушла в праздник. Ты опозорила нас перед родственниками. Ты заставила сына мучиться. Но я тебя прощаю. При одном условии.
Я молчала. Внутри всё кипело. Я смотрела на его лицо. На его предательское молчание. Он не защищал меня. Он привёл её, как щит.
— Какое условие? — спросила я ледяным тоном.
— Ты возвращаешься, — свекровь загнула палец. — Готовишь, убираешь, помогаешь по дому. Но теперь ты будешь работать официально, чтобы платить за коммуналку. Сережа и так тянет ипотеку.
— Моя зарплата больше, чем у Сергея, — сказала я. — Я всегда платила за продукты и часть коммуналки.
— Неправда, — отрезала свекровь. — Ты копила на свои хотелки. А теперь будешь сдавать свою однушку и деньги отдавать в общий котёл. И никаких больше «моё» и «твоё». Всё общее.
Я перевела взгляд на мужа.
— Ты с этим согласен?
Сергей поморщился. Почесал затылок. Посмотрел на мать. Та кивнула.
— Мама права, Надь. Мы же семья. Нельзя делить. Давай начнем сначала. Ты извинись перед мамой, и мы поедем домой.
— Извиниться? — я медленно выдохнула. — За что?
— За всё, — свекровь встала. — За неуважение к старшим. За то, что посмела уйти. За то, что не даёшь мужу покоя. Ты что, не видишь, как он из-за тебя страдает?
Я посмотрела на Сергея. Он страдал? Он выглядел сытым, отдохнувшим, только немного виноватым. Виноватым не передо мной. Перед мамой, что не смог удержать жену.
— Я не буду извиняться, — сказала я.
Свекровь побледнела.
— Что?
— Я не буду извиняться за то, что ушла от неуважения. Я не буду извиняться за то, что защитила себя. И я не вернусь в ваш дом, пока вы не извинитесь передо мной. Оба.
— Это она нам должна извиниться! — свекровь повернулась к сыну. — Сережа, ты слышишь? Она ещё и условия ставит!
Сергей встал. Встал и сделал шаг ко мне. Я надеялась, что он скажет что-то правильное. Что-то человеческое.
— Надя, ну хватит ломаться, — сказал он. — Ну извинись. Мама же старенькая. Что тебе стоит?
— Ей пятьдесят пять, — повторила я. — И я больше не буду.
Я взяла сумку. Достала из кармана двести рублей и положила на стол за чай.
— Ты куда? — испугался Сергей. — Мы не договорили.
— Всё мы договорили. Ты выбрал. Ты всегда выбирал. Просто я не хотела этого видеть.
Я развернулась и пошла к выходу. За спиной загремел стул. Свекровь что-то кричала, но я не разбирала слов. Я вышла на улицу. Фонтан всё ещё не работал, и сухие листья кружились по асфальту.
Сергей догнал меня у скамейки.
— Надя, постой! Ты чего как ненормальная? Я тебя люблю!
Я остановилась и посмотрела ему в глаза.
— Если ты меня любишь, докажи. Высели маму из нашей квартиры. Подари мне цветы. Защити от её оскорблений. Сделай хоть что-то, что не связано с её удобством. Только тогда я вернусь.
Он открыл рот и закрыл его. Как рыба, выброшенная на берег.
— Но она же мама...
— Именно, — я улыбнулась. — Она твоя мама, а не моя. И твоя забота о ней — твоя проблема. Не моя.
Я пошла прочь. Спина горела от его взгляда. Но я не обернулась. Я шла быстро, почти бежала, пока не скрылась за поворотом. Только тогда я остановилась, прислонилась к стене и выдохнула. Внутри не было слёз. Была пустота. И странное облегчение.
Телефон завибрировал. Сообщение от Сергея: «Ты еще пожалеешь. Я подам на развод первым».
Я прочитала и убрала телефон в карман.
Пусть подаёт.
— Ты еще пожалеешь. Я подам на развод первым.
Сообщение от Сергея пришло в субботу вечером. Я прочитала его один раз, потом второй. Пальцы не дрожали. Внутри не было ни злости, ни страха. Только усталость, какая бывает после долгой болезни, когда наконец ставишь точный диагноз. Он не любил меня. Или любил, но той любовью, которая не стоит ничего. Любовью без поступков, без защиты, без единого жеста в мою сторону.
Я не ответила на сообщение. Легла спать в десять, проспала до утра без снов. В воскресенье проснулась от того, что за окном орали вороны. Солнце светило прямо в лицо, и квартира казалась чужой. Я не привыкла здесь жить одна. После свадьбы я сдавала эту однушку почти год, и она отвыкла от меня, как отвыкают от старого друга. Обои на кухне облупились, кран на кухне капал, а в ванной пахло сыростью. Я составила список дел на неделю: вызвать сантехника, купить краску, поменять лампочку в прихожей. Мелочи, которые возвращали меня к реальности. Реальность была простой: я одна, у меня есть крыша над головой, и никто не кричит на меня с утра за не вовремя вымытую тарелку.
В понедельник я пошла на работу. Девчонки в офисе заметили, что я без обручального кольца. Я носила его на правой руке, тоненькое, серебряное. Сергей не хотел тратиться на золото, сказал, что это пережитки прошлого. Я согласилась, потому что любила. Глупо, как теперь казалось.
— Надь, ты чего без кольца? — спросила Оля из соседнего отдела, когда мы пили кофе в кухонной зоне. — Поссорились?
— Разводимся, — сказала я ровно. Оля охнула и прижала руку к груди. Она была женщиной драматичной, любила чужие трагедии, как сериалы.
— Господи, да что случилось? Он же такой хороший был, Сергей твой. Цветы дарил.
— Дарил. Один раз. На первом свидании.
Оля не знала, что сказать. Она замужем уже пятнадцать лет, муж носит ей завтраки в постель по выходным. Или так она рассказывала. Я не верила ни единому её слову, потому что слишком хорошо знала, как люди приукрашивают свою жизнь. Но спорить не стала. Просто допила кофе и пошла работать.
В обед позвонила мама.
— Ну что, дочка, как встреча?
— Она не была встречей. Она была фарсом. Он привел свекровь.
Мама молчала несколько секунд. Потом я услышала, как она глубоко вздохнула, готовясь к длинной речи.
— Я же тебе говорила. Я же сто раз говорила. Никогда не выходи замуж за маменькиных сынков. Они не меняются. Они умеют только жалеть себя и перекладывать вину.
— Я знаю, мам. Я не вернусь.
— И правильно. А что с квартирой? Они не лезут?
— Нет. Ключи у меня. Сергей даже не знает точного адреса, я говорила ему только район. Он там никогда не был.
— Молодец, что не привела. Держи дистанцию. И документы все перепрячь. Я слышала, такие товарищи могут и квартиру переписать, пока ты спишь.
Я улыбнулась. Мама всегда была параноиком, но в этот раз её паранойя казалась разумной.
— Всё в порядке, мам. Я буду осторожна.
— Позвони, если что. И не смей брать его обратно. Ни под каким соусом.
— Не возьму.
Я положила трубку и задумалась. Мама была права в одном: Сергей мог быть настырным, когда дело касалось его удобства. Он не любил готовить, не любил убирать, не любил стирать. Без меня его быт быстро превратился бы в хаос. А Галина Петровна, несмотря на всю свою напыщенность, готовила отвратительно. Я помнила её борщ, который пах горелым луком, и котлеты, которые разваливались на сковороде. Она умела только командовать. Делать она не умела ничего.
Вторник прошёл спокойно. Я вызвала сантехника, он починил кран за двадцать минут и взял тысячу рублей. Я пересчитала деньги в кошельке. Хватало. Зарплата у меня была средняя, но я умела экономить. Сергей этого не умел. Он мог спустить половину зарплаты на ненужные гаджеты, а потом жаловаться, что нечего есть. Свекровь поощряла это, говорила, что мужчина должен баловать себя. Себя — да. Жену — нет.
В среду вечером раздался звонок в дверь. Я не ждала гостей. Посмотрела в глазок и похолодела. На площадке стоял Сергей. Один. Без матери. На нём была та самая рубашка, которую я гладила перед праздником. Мятая, нестиранная. Он выглядел плохо. Щёки запали, под глазами залегли тени. Обычно ухоженный, он сейчас напоминал бомжа с вокзала.
Я открыла дверь. Не из жалости. Из любопытства. Мне хотелось понять, зачем он пришёл.
— Как ты узнал адрес? — спросила я, перекрывая собой проход.
— Оля дала. Из твоего офиса. Я сказал, что хочу помириться.
Я мысленно выругалась. Оля и её длинный язык. Нужно будет завтра устроить ей разнос.
— Зачем пришёл?
— Поговорить. Без мамы. Как ты хотела.
Сергей смотрел на меня снизу вверх. Он был выше меня на голову, но сейчас казался маленьким и жалким. Я знала этот взгляд. Он включал его, когда хотел добиться своего. Собачьи глаза, полные страдания. Раньше это работало. Раньше я велась.
— Заходи, — сказала я и отошла в сторону.
Сергей вошёл, огляделся. Квартира была маленькой, но уютной. Я успела убраться, повесить новые занавески и поставить цветы на подоконник. Он, кажется, ожидал увидеть запустение. Разочарую.
— Садись, — я кивнула на диван. — Чай, кофе?
— Водки нет? — он криво усмехнулся.
— Я не пью.
— А я теперь пью. Из-за тебя.
Я села напротив, в кресло. Скрестила руки на груди.
— Сережа, давай без театра. Ты пришёл поговорить — говори. Но давай по делу. Без мамы, без слёз, без упрёков. Ты меня бросил, а не я тебя.
Он вскинул голову. Глаза блеснули злостью.
— Это я тебя бросил? Ты ушла, Надя. Среди праздника. При гостях. Ты меня опозорила.
— Я ушла, потому что твоя мать назвала меня нищей. Потому что ты не заступился. Потому что вы оба относитесь ко мне как к прислуге. Ты считаешь, это нормально?
— Она старенькая. Она не со зла.
— Ей пятьдесят пять, Сережа. И она не старенькая, она наглая. Разница есть.
Он замолчал. Провёл рукой по лицу. Я заметила, что он не брился два дня. Щетина делала его старше, но не мужественнее. Просто неопрятнее.
— Надя, давай начнем сначала, — сказал он тихо. — Я поговорю с мамой. Она пообещает не лезть.
— Ты уже говорил. После свадьбы. Перед новым годом. Перед днём рождения. Каждый раз ты говорил, и каждый раз ничего не менялось.
— В этот раз изменится. Честно.
— Докажи.
Он растерялся.
— Как?
— Высели её из квартиры. Найми ей комнату или сними жильё. Пусть живёт отдельно. Мы будем жить вдвоём. И никаких «мама приедет на выходные». Никаких «мама побудет месяц». Только мы. Докажи, что ты готов отделиться.
Сергей побледнел. Потом покраснел. Потом снова побледнел.
— Ты с ума сошла? Куда я её выселю? У неё пенсия маленькая. Она пропадёт без меня.
— Тогда пропадай с ней вместе, — я встала. — Я не собираюсь всю жизнь быть третьей лишней в вашем союзе.
— Каком союзе? — он тоже встал. Голос стал громче. — Ты моя жена! Ты должна меня поддерживать, а не ультиматумы ставить!
— Я поддерживала. Три месяца. Каждый день. Я готовила, убирала, стирала, гладила. Я платила за продукты и коммуналку. Я молчала, когда твоя мать называла меня бесплодной курицей, потому что мы ещё не завели детей. Я молчала, когда она говорила, что я плохо зарабатываю, хотя моя зарплата выше твоей. Я молчала, когда ты отдавал наши деньги на её ипотеку. Но хватит. Чаша переполнилась.
Сергей сел обратно на диван, уронив голову в руки.
— Ты не понимаешь, — простонал он. — Она всю жизнь одна. Отец ушёл, когда мне было десять. Она меня вырастила. Я ей обязан.
— Обязан. Но не мной. Ты не имеешь права делать меня заложницей ваших отношений. Я не просила её рожать тебя. Я не просила её платить за ипотеку. Я просто вышла замуж за мужчину, который обещал мне отдельную жизнь.
Он поднял голову. Глаза были влажными.
— Ты меня больше не любишь?
Я задумалась. Люблю ли я его? Того Сергея, который дарил пионы, который смеялся над моими шутками, который держал за руку в кинотеатре? Того Сергея уже не было. Был другой. Уставший, забитый, с маминым голосом в голове.
— Не знаю, — честно ответила я. — Я люблю того, за кого выходила замуж. Но он исчез. Или его никогда не было.
Сергей встал. Подошёл ко мне почти вплотную. Я не отступила.
— Дай мне время, — попросил он. — Месяц. Я всё улажу.
— Сколько раз ты это говорил?
— В последний раз. Я клянусь.
Он взял меня за руки. Ладони были горячими и влажными. Я позволила ему держать их несколько секунд, а потом мягко убрала.
— Хорошо. Месяц. Но я ничего не обещаю. И пока мы не вместе. Ты живёшь у себя, я у себя. Если за месяц ничего не изменится — подаю на развод.
— А если изменится?
— Тогда поговорим. Иди, Сережа.
Он не хотел уходить. Топтался на месте, как пёс, которого выгоняют из тёплой комнаты. Но я открыла дверь и встала на пороге. Он шагнул на лестничную площадку, обернулся.
— Ты сегодня красивая, — сказал он. — Синее тебе идёт.
Я не ответила. Закрыла дверь на замок и задвинула щеколду. Прислонилась спиной к стене и выдохнула. Сердце колотилось как бешеное. Я почти поверила ему. Почти. Но где-то в глубине души холодный голос шептал: он не изменится. Он никогда не изменится.
На следующее утро я пришла на работу раньше обычного. Оля уже сидела за своим столом и пила чай с печеньем. Увидев меня, она виновато улыбнулась.
— Надь, извини, я не хотела. Он так просил. Сказал, что хочет вернуть тебя, что любит, что без тебя не может. Ну я и...
— В следующий раз, — перебила я, — прежде чем давать кому-то мой адрес, спроси у меня. Ты поняла?
Оля кивнула. Больше она не лезла. Весь день она ходила мимо моего стола на цыпочках, будто боялась спугнуть. Я не злилась на неё. Оля была добрая, но глупая. Такие люди всегда верят в чужие обещания, потому что сами никогда не обманывают.
Вечером позвонила Лена, золовка. Я сначала не хотела брать трубку, но потом подумала: а что она скажет? Интересно же.
— Надя, привет, — голос у Лены был не такой сладкий, как в прошлый раз. Скорее уставший. — Сережа к тебе ездил?
— Ездил.
— И что?
— Ничего. Поговорили. Он просил месяц.
— Дурак, — неожиданно сказала Лена. Я удивилась.
— Ты о ком?
— О нём. И о маме тоже. Ты знаешь, я её люблю, но она невыносима. Я поэтому и уехала. Муж предложил — и я согласилась. Ни дня не жалею.
— Зачем ты тогда меня в прошлый раз уговаривала вернуться?
— Затем, что мама просила. Она позвонила и сказала: давай, мол, надави на неё. Я не могла отказать. Она бы меня загрызла. Но теперь...
Лена замолчала. Я ждала.
— Но теперь я вижу, что ты права, — продолжила она. — Сережа никогда не отделится. Я знаю брата. Он слабый. Он всегда будет выбирать маму, потому что боится её больше, чем тебя. Ты ему не мать, ты его не родила.
Я слушала и не верила своим ушам. Лена, которая всегда смотрела на меня свысока, вдруг говорит такие слова.
— Зачем ты мне это говоришь? — спросила я.
— Чтобы ты не надеялась. Не трать свой месяц. Подавай на развод сразу. Сережа не изменится. Он трус.
— Спасибо за честность, Лена.
— Не за что. Я не хочу, чтобы ты мучилась, как я мучилась первые годы. Только у меня детей нет, а у тебя ещё может быть. С другим.
Она положила трубку. Я долго сидела с телефоном в руке, переваривая услышанное. Золовка, которая всегда была на стороне свекрови, вдруг признала мою правоту. Мир перевернулся.
В пятницу Сергей прислал фотографию. На ней был букет пионов — точно таких, как на первом свидании. Под фотографией сообщение: «Помнишь? Я всё исправлю. Жди».
Я посмотрела на пионы. Они были красивыми. Но внутри не шевельнулось ничего. Ни тепла, ни радости, ни надежды. Только лёгкая грусть по тем дням, когда я верила в любовь.
Я не ответила. Убрала телефон в ящик стола и пошла готовить ужин. Себе. Одна. В тишине.
В субботу утром раздался звонок в дверь. Я подошла к глазку. На площадке стоял Сергей. С пионами. И с Галиной Петровной.
Я не открыла.
Они звонили десять минут. Сначала вежливо — дзынь-дзынь. Потом настойчивее — дзынь-дзынь-дзынь. Потом свекровь начала барабанить кулаком. Я слышала её голос через дверь: «Открывай, не позорься!» Сергей что-то говорил, но тише, я не разбирала слов.
Я сидела на кухне, пила чай и ждала. Они не уходили. Тогда я достала телефон, включила запись и подошла к двери.
— Кто там? — спросила я спокойно.
— Мы, — голос свекрови. — Открывай. Разговаривать пришли.
— О чём?
— О жизни. О семье. Сережа, скажи ей!
— Надя, открой, — голос мужа был умоляющим. — Мы хотим миром.
— Галина Петровна, вы обещали не лезть. Вы нарушили обещание.
— Ничего я не обещала! Это Сережа обещал. А я мать, я имею право знать, где живёт мой сын и его жена.
— Ваш сын живёт у вас. Я здесь живу одна. И не открою.
— Ты что, тварь такая? — закричала свекровь. — Мы к тебе с добром, а ты...
Дальше я не слушала. Выключила запись, надела наушники и включила музыку. Через полчаса они ушли. Я посмотрела в глазок — площадка была пуста. На коврике лежали пионы. Растоптанные. Видимо, свекровь наступила на них в сердцах.
Я не стала их поднимать.
Вечером я позвонила маме.
— Мам, я решила. Буду подавать на развод.
— Умница, дочка. Давно пора.
— Но я дала ему месяц. Слово дала.
— Слово — это хорошо. Но ты ему ничего не должна. Он тебя обманывал не раз. Ты имеешь право передумать.
Я задумалась. Мама была права. Но что-то внутри меня сопротивлялось. Не любовь. Гордость? Или страх ошибиться? Я не знала.
— Я подожду месяц, мам. Если ничего не изменится — подам. А если изменится...
— Не изменится, — перебила мама. — Такие не меняются. Но дело твоё.
Мы попрощались. Я легла спать, но долго не могла уснуть. Ворочалась, смотрела в потолок и думала о том, как правильно закончить эту историю. Скомканно и больно или с достоинством?
Выбрала второе. Я слишком долго была жертвой. Пришло время стать хозяйкой своей жизни.
На следующее утро я начала собирать документы на развод.
Я не ответила на сообщение Сергея с пионами. Не стала поднимать растоптанные цветы с коврика. В воскресенье утром я проснулась с чётким ощущением: надо заканчивать. Нельзя давать пустые обещания и нельзя верить пустым обещаниям. Мама была права. Лена была права. Даже Оля из бухгалтерии, которая раздала мой адрес кому попало, и та была права в одном: Сергей не изменится. Он пришёл с матерью. Он снова привёл её. Через день после того, как клялся, что будет только вдвоём. Месяц? Какой месяц? Он не выдержал и недели.
Я достала паспорт, свидетельство о браке, выписку из ЕГРН на свою квартиру. Села за кухонный стол и принялась гуглить: «Как подать на развод без мужа», «Развод через госуслуги», «Стоимость госпошлины». Информации было много, но глаза разбегались. Я никогда не разводилась. И вообще, замуж выходила один раз, и то с трудом. Мама говорила: не торопись, присмотрись. Я не присмотрелась. Влюбилась, как кошка в весенний забор.
В понедельник на работе я подошла к начальнице, Ирине Викторовне. Она была женщиной лет пятидесяти, суровой, но справедливой. Трижды замужем, дважды разведена. Она понимала такие вещи лучше любого психолога.
— Ирина Викторовна, можно отпроситься на час завтра? Мне нужно в загс и в мировой суд.
Она подняла бровь.
— Разводишься?
— Да.
— Правильно. Я этого твоего Сергея видела на корпоративе. Он весь вечер маме звонил, а на тебя даже не смотрел. Иди, не торопись только. Развод — это не спринт, это марафон. Бумаги собери все. Особенно если имущество есть.
— У меня только моя квартира. Она добрачная.
— Ну и хорошо. Тогда быстро разведёте. Если он не будет спорить.
Я кивнула и пошла готовить документы. Вечером зашла в МФЦ, взяла талон, отстояла очередь. Девушка в окошке посмотрела на мои бумаги, что-то проверила в компьютере.
— У вас общих детей нет?
— Нет.
— Имущественных споров?
— Квартира моя, куплена до брака. Машины нет, кредитов общих тоже нет.
— Тогда вам в мировой суд по вашему адресу. Заявление можно подать лично или через госуслуги. Госпошлина — шестьсот пятьдесят рублей. С мужа потом можно взыскать, если он откажется платить добровольно.
Я взяла список документов и пошла домой. Настроение было странным. Не плохим, не хорошим. Деловым. Будто я готовилась к важному отчету на работе. Только отчитываться предстояло не перед начальством, а перед самой собой.
Во вторник утром я собрала все бумаги. Заявление написала дома, по образцу с сайта суда. Отнесла в судебный участок, который находился в десяти минутах ходьбы от моего дома. Секретарь приняла документы, поставила печать и сказала ждать повестки.
— Судья назначит дату. Обычно в течение месяца. Муж уведомится по почте.
— А если он не явится?
— Тогда рассмотрят без него. Но лучше, чтобы пришёл. Меньше проблем.
Я вышла из здания суда на свежий воздух. Было холодно, мартовский ветер дул в лицо, но я дышала полной грудью. Сделала. Первый шаг сделала. Теперь оставалось ждать.
Через три дня позвонил Сергей. Я взяла трубку, потому что устала прятаться.
— Надя, мне пришла повестка в суд, — его голос дрожал. — Ты что, серьёзно?
— Серьёзно.
— Ты же обещала месяц. Ты дала слово.
— А ты обещал прийти без мамы. И пришёл с ней. В субботу. Ты выдержал четыре дня, Сережа. Четыре дня. И уже нарушил обещание.
Он задышал тяжело. Я слышала, как он пытается сдержаться, не закричать.
— Это мама сама пришла. Я не звал её. Она сказала, что хочет помириться, что принесёт пирог. Я не мог ей отказать.
— Мог. Но не захотел. Всё, Сережа. Решение принято. Увидимся в суде.
— Надь, пожалуйста, давай ещё один шанс. Я выселю маму. Я серьёзно. Я уже комнату нашёл ей на съём.
— Не нашёл. Ты врёшь. Ты всегда врёшь, когда боишься. Я знаю тебя лучше, чем ты сам.
Он заплакал. Взрослый мужчина, тридцати двух лет, плакал в телефонную трубку. Раньше меня бы это разжалобило. Раньше я бы бросилась его утешать, гладить по голове, говорить, что всё наладится. Сейчас я просто слушала и чувствовала пустоту.
— Ты меня не любишь, — всхлипнул он.
— Люблю, — сказала я тихо. — Но этого недостаточно. Любовь без уважения — это не любовь, это привычка. А я не хочу быть привычкой. Прощай, Сергей.
Я положила трубку и заблокировала его номер. Сначала на сутки. Потума думала и заблокировала навсегда. Единственный канал связи — через суд или через адвоката. Но адвоката у меня не было, я решила справляться сама. Дело нехитрое: имущества общего нет, детей нет, свекровь никто не судит. Разведут за один раз.
Через неделю позвонила Галина Петровна. С чужого номера. Я не взяла трубку — незнакомый номер. Она написала смс: «Надя, это свекровь. Возьми трубку, дело важное». Я не ответила. Она позвонила снова. Я сбросила. Тогда пришло другое сообщение: «Ты пожалеешь. Я напишу на тебя заявление, что ты украла мои золотые серьги. Они у тебя, я помню».
Я засмеялась. Какие серьги? Я видела у неё только дешёвую бижутерию из перехода. Но угроза была неприятной. Я помнила, что в нашей первой встрече, когда мы жили вместе, я иногда брала её украшения, если шла в гости. Всегда возвращала. Но она могла солгать. Могла сказать, что я украла. Я решила перестраховаться.
Я пошла к юристу. Простая консультация стоила полторы тысячи рублей. Юрист, молодой парень в очках, выслушал меня, посмотрел на мои документы и покачал головой.
— Пусть пишет. У неё нет доказательств. Чеки? Фото? Свидетели? Ничего. Это просто запугивание. Не реагируйте. Если напишет заявление, вас вызовут на допрос, вы всё объясните. Но я сомневаюсь, что она дойдёт до полиции. Такие люди только угрожают.
Я выдохнула. Юрист посоветовал сохранять все сообщения, записывать звонки. Я уже записывала ту первую ссору в подъезде, когда они с Сергеем ломились в дверь. Теперь записала и смс с угрозами. На всякий случай.
Середина апреля. Суд назначили на двадцать пятое число. До этого дня я старалась не думать о Сергее. Работала, гуляла, встречалась с подругами. Даже сходила один раз в кино. Одна. Это было странно — сидеть в зале без чьего-то плеча рядом, без чьей-то руки на колене. Но было в этом что-то освобождающее. Я никому не должна. Ни от кого не завишу.
Лена, золовка, позвонила ещё раз. Спросила, всё ли нормально. Я рассказала про суд. Она молчала несколько секунд, потом сказала:
— Я приду на заседание. Если хочешь. Поддержу.
— Зачем тебе это?
— Затем, что мама достала. Она теперь на меня переключилась. Говорит, что я виновата, что не удержала тебя, что я предательница. А Серёжка просто сидит и молчит. Как рыба об лёд.
— Он всё ещё с ней живёт?
— А куда он денется? Он без неё ни шагу. Боится, что она умрёт от давления. Хотя давление у неё сейчас сто на семьдесят, она здоровее нас всех.
Я не удержалась и рассмеялась. Лена засмеялась тоже. Впервые мы смеялись вместе, а не кричали друг на друга.
— Приходи, если хочешь, — сказала я. — Но не обязательно.
— Приду. Пусть знают, что я не на их стороне.
Двадцать пятое апреля. Утро. Я надела строгий костюм, собрала волосы в пучок, сделала лёгкий макияж. Не для того, чтобы понравиться судье. Для того, чтобы чувствовать себя уверенно. Я взяла паспорт, все документы, распечатку сообщений с угрозами и поехала в суд.
Здание мирового суда было маленьким, серым, с облупившейся краской на дверях. Очередь из женщин с печальными лицами и мужчин с потухшими взглядами. Я заняла свою очередь, подошла к секретарю, отметилась. Меня пригласили в зал заседаний. Маленькая комната, портрет судьи на стене, столы для сторон.
Сергей уже сидел за своим столом. Он выглядел ужасно. Похудел ещё больше, под глазами синяки, рубашка мятая. Галины Петровны рядом с ним не было. Видимо, в суд её не пустили, или он сам не взял. Я села напротив. Мы не поздоровались. Он смотрел на меня как побитая собака. Я отвела взгляд.
Зашла судья. Женщина лет сорока, строгая, в чёрной мантии. Она открыла дело, начала зачитывать.
— Истица Надежда Петровна Соколова просит расторгнуть брак с ответчиком Сергеем Ивановичем Соколовым. Причины: отсутствие общих интересов, невозможность совместного проживания. Ответчик, ваше мнение?
Сергей встал. Голос его дрожал.
— Я не согласен. Я хочу сохранить брак. Я люблю свою жену.
Судья посмотрела на него поверх очков.
— Ответчик, у вас есть общие дети?
— Нет.
— Общее имущество?
— Нет, но...
— Но? — перебила судья. — Если нет общих детей и имущества, то ваше несогласие не имеет юридического значения. Суд вправе расторгнуть брак без вашего согласия, если сочтёт, что дальнейшая совместная жизнь невозможна. Истица, вы настаиваете?
— Настаиваю, — сказала я твёрдо.
— Хорошо. Тогда суд предоставляет вам месяц на примирение. Если за это время вы не передумаете, брак будет расторгнут. Следующее заседание — двадцать пятого мая.
Месяц на примирение. Я забыла про этот нюанс. По закону, если один из супругов не согласен, судья даёт время подумать. Я выдохнула. Ещё месяц. Ещё тридцать дней терпеть его звонки, его мольбы, его угрозы.
Сергей вышел из здания суда следом за мной. Догнал у выхода.
— Надя, подожди.
— Что тебе?
— Я хочу сказать... я понял всё. Я дурак. Я козёл. Я не ценил тебя. Но дай мне шанс. Пожалуйста. Я сниму маме квартиру. Я уже нашёл варианты. Вот, смотри.
Он достал телефон, начал показывать какие-то объявления. Я даже не взглянула.
— Сережа, сколько раз ты это говорил? Сотню? Тысячу? Я устала. Я не верю тебе. И никогда уже не поверю.
Он упал на колени. Прямо на асфальт, перед зданием суда. Люди оборачивались, качали головами. Кто-то вздыхал: «Бедный мальчик», кто-то усмехался: «Бабу променял на маму».
— Встань, не позорься, — сказала я тихо.
— Не встану, пока не скажешь, что даёшь шанс.
— Тогда лежи. Мне пора на работу.
Я обошла его и пошла к остановке. Он не встал. Я не обернулась.
Вечером позвонила Лена. Она была на заседании, сидела на скамейке в коридоре. Всё видела.
— Молодец, — сказала она. — Ты держалась. А он дурак. Я ему сто раз говорила: выбери жену. Не послушал.
— Он никогда не выберет меня. Я это поняла слишком поздно.
— Лучше поздно, чем никогда, — философски заметила Лена. — Слушай, а что ты будешь делать после развода?
— Жить. Работать. Может, в отпуск съезжу. Давно не была нигде.
— Правильно. Отдохни. Такое пережить — это стресс.
Мы попрощались. Я села на диван, включила телевизор. Шёл какой-то старый фильм про любовь. Я выключила. Не хотелось смотреть про любовь. Хотелось тишины.
Двадцать пятое мая. Второе заседание. Я пришла за десять минут до начала. Сергей сидел на том же месте, но выглядел спокойнее. Постригся, побрился, надел новую рубашку. Рядом с ним никого не было. Даже в коридоре я не увидела Галину Петровну.
— Надя, — он подошёл ко мне первым. — Я не буду просить второй шанс. Я понял, что проиграл. Но я хочу сказать спасибо.
— За что?
— За то, что пыталась. За то, что верила. За три месяца, что ты старалась. Я это видел, но боялся признать.
Я удивилась. Сергей никогда не говорил таких слов. Он был не способен на рефлексию. Или способен, но прятал это глубоко внутри.
— Спасибо, Сережа, — ответила я. — Ты тоже был хорошим. В начале. Потом что-то сломалось. Не знаю, что.
— Мама, — он усмехнулся горько. — Мама сломала. Я позволил. Я слабый.
— Не оправдывайся. Всё уже.
Зашла судья. Заседание длилось десять минут. Она спросила, изменилось ли моё решение. Я сказала нет. Спросила Сергея, настаивает ли он на сохранении брака. Он сказал нет. Судья огласила решение: брак расторгнут. Через месяц получить свидетельство в загсе.
Я вышла из суда свободной женщиной. Несчастной, но свободной. Внутри была пустота, но в этой пустоте уже начинало зарождаться что-то новое. Может быть, надежда. Может быть, спокойствие.
Выйдя на улицу, я увидела её. Галина Петровна стояла у скамейки, курила. Она никогда не курила при мне. Говорила, что это отвратительная привычка. Видимо, сегодня она решила показать своё истинное лицо до конца.
— Ну что, добилась своего? — она выпустила дым в мою сторону. — Развелась. Оставила моего сына одного.
— Ваш сын не один. С ним вы.
— Он без тебя плачет по ночам. Ты слышишь? Плачет!
— Это не моя проблема. Вы хотели, чтобы я была прислугой. Я не согласилась. Теперь ищите другую.
— Никто тебя больше не возьмёт, — зло усмехнулась свекровь. — Ты старая, без детей, с одной однушкой. Кому ты нужна?
— Себе, — сказала я. — Себе я нужна. А больше никому и не надо.
Я развернулась и пошла прочь. За спиной Галина Петровна что-то кричала, но ветер уносил её слова. Я не слушала. Я смотрела вперёд, на светофор, на людей, на машины. Жизнь продолжалась. И в этой жизни больше не было места для тех, кто не уважает меня.
Через месяц я получила свидетельство о разводе. Бумажку с синей печатью, которая перечёркивала два года отношений и три месяца брака. Я спрятала её в ящик с документами и нажарила себе блинов. С вареньем. Те, которые любила с детства. Сергей не любил сладкое, и я перестала печь блины. Теперь можно было всё.
В июне я поменяла замки в квартире. На всякий случай. В июле съездила в Сочи. Одна. Лежала на пляже, читала книги, никому ничего не объясняла. В августе на работе предложили повышение. Я согласилась. Ирина Викторовна сказала: «Ты изменилась. Стала жёстче. Это хорошо».
В сентябре мне позвонила Лена. Сказала, что Сергей нашёл новую девушку. Молодую, двадцать лет. Галина Петровна уже начала её дрессировать.
— И как? — спросила я. — Дрессировка идёт успешно?
— Пока да, — засмеялась Лена. — Девчонка тихая, из детдома. Родителей нет, жилья нет. Рада, что взяли. Она будет послушной.
— Жалко её, — сказала я.
— Жалко, — согласилась Лена. — Но это не наша война. Ты своё отвоевала.
Я положила трубку и посмотрела в окно. За окном шёл дождь. Осень. На подоконнике стоял фикус, который я купила в июне. Он вырос, пустил новые листья. Я полила его, протёрла пыль с горшочка и улыбнулась.
Я не пожалела. Ни о чём. Ни о замужестве, ни о разводе. Всё, что случилось, сделало меня сильнее. Я научилась говорить нет. Я научилась уходить, когда не уважают. Я научилась жить одну.
И это было лучшее обучение в моей жизни.