— Мама, ну ты же понимаешь, мы не можем каждый раз оглядываться, — сказала Марина, не глядя на меня. Она застёгивала молнию на куртке Андрюши и делала это очень сосредоточенно, как будто молния была важнее всего, что я скажу.
— Я ни на чём не настаиваю, — ответила я.
— Настаиваешь. Ты всегда настаиваешь, просто другими словами.
Андрюша стоял у порога и смотрел в пол. Пять лет, а уже чувствует напряжение. Дети это умеют лучше, чем взрослые думают.
— Марина, я просто спросила, можно ли мне забрать его в субботу на прогулку.
— В субботу у нас свои планы.
— А в воскресенье?
— Мама. — Это уже Олег, из глубины прихожей, он натягивал ботинки и не смотрел ни на кого. — Давай не сейчас.
Вот это «не сейчас» я слышала от него уже много лет. Когда он был подростком и я пыталась поговорить о школе, было «не сейчас». Когда он привёл Марину знакомиться и я хотела сказать что-то важное про выбор в жизни, было «не сейчас». Теперь ему тридцать пять, у него свой ребёнок, и всё равно «не сейчас».
— Хорошо, — сказала я. — Я поняла.
Дверь закрылась. Я стояла в прихожей и смотрела на вешалку. Там висел маленький Андрюшин шарфик, синий в белый горошек. Его, видимо, забыли. Я взяла его в руки, он был мягкий и пах детским кремом.
Вот так. Жизнь после шестидесяти устроена особенным образом. Ты стоишь в прихожей и держишь чужой шарфик, и это, пожалуй, вся твоя роль на сегодня.
Мне шестьдесят восемь лет. Зовут меня Галина Петровна. Живу я в этой квартире двадцать два года. Сначала жила здесь с мужем, потом одна, потом сын с семьёй переехали сюда, когда Марина была беременна Андрюшей, потому что им нужна была помощь и потому что у них не было денег на своё жильё. Теперь деньги появились, но они всё ещё здесь. Квартира трёхкомнатная, у каждого своя комната, но когда хочешь дойти до туалета в шесть утра, всегда наступаешь на чьи-то тапочки. Это не метафора. Это просто факт.
Я прошла на кухню и поставила чайник. Чайник у нас вишнёвого цвета, я выбирала его долго, потому что хотела, чтобы хоть что-то в этой кухне напоминало о том, что я тут тоже живу. Марина купила белые занавески, Олег поставил свои полки, а я выбрала чайник.
Чай я пила молча. За окном была осень, октябрь, листья уже почти все упали, и деревья стояли такие голые и честные, что на них было неловко смотреть.
Конфликт в семье, когда дети выросли и завели собственных детей, это такая вещь, которую невозможно описать коротко. Он не начинается в один день. Он накапливается. Сначала это небольшие укусы. Марина не спрашивает, когда переставляет мои вещи на кухне. Олег делает вид, что не замечает. Потом Марина говорит при мне Андрюше, что «бабушкин борщ слишком жирный» и детям нельзя. Потом оказывается, что я «давлю» на ребёнка, когда прошу его надеть шапку. Потом вот это: нельзя забрать внука на прогулку, потому что у них «свои планы».
Я сидела на своей кухне, пила чай из своей кружки, в своей квартире, и чувствовала себя гостьей, которую никто не звал.
Это было в начале октября.
К концу ноября я уже почти не выходила из своей комнаты без нужды. Утром варила себе кашу, пока все спали, и уходила к себе. Вечером, когда они ужинали, я говорила, что не голодна. Иногда это было правдой. Халат у меня серый, фланелевый, очень удобный, я купила его три года назад. В ноябре я носила его почти каждый день. Он не требовал от меня ничего.
Несколько раз я начинала плакать ни с того ни с сего. Просто сидишь и смотришь в книгу, и вдруг понимаешь, что уже десять минут не читаешь, а смотришь в одну точку, и щёки мокрые. Это не из-за чего-то конкретного. Это из-за всего сразу.
Андрюшу я видела мельком. Он пробегал мимо моей двери, иногда заглядывал.
— Бабусь, ты спишь?
— Нет, заходи.
Он заходил, смотрел на меня секунд десять с тем особенным детским взглядом, который видит больше, чем нам кажется, и убегал снова. Марина его, видимо, не ограничивала в общении со мной. Это я потом поняла. Это было важно. Но тогда я просто смотрела на закрытую дверь и думала о том, что бабушка и внук должны, наверное, как-то иначе проводить время.
Татьяна позвонила в конце ноября. Мы с ней дружим с восьмидесятого года, познакомились на курсах кройки и шитья. Она живёт через три остановки, у неё своя однушка, внуки приезжают по праздникам, и она никогда не жалуется. Это меня в ней и раздражало всегда, и восхищало.
— Галь, ты вообще живая?
— Живая.
— Голос у тебя как у человека, который месяц в подвале просидел.
— Ну и что.
— Ничего. Я приду в субботу.
— Не надо, Тань.
— Уже иду.
Она пришла с пирожками. С капустой и с яйцом, горячие ещё, завёрнутые в полотенце. Я открыла дверь и увидела её круглое розовое лицо и эти пирожки, и что-то внутри меня сдвинулось.
Мы сели на кухне. Марина с Олегом ушли куда-то с Андрюшей, квартира была пустая.
— Рассказывай, — сказала Татьяна, разливая чай.
Я рассказала. Всё, без украшений. Про октябрь, про шарфик в прихожей, про жирный борщ, про «не сейчас», про халат и про то, как плачу в подушку.
Татьяна слушала, не перебивая. Потом съела полпирожка и сказала:
— Галь, ты себя похоронить решила?
— Что?
— Ну вот это всё. Халат, комната, «не голодна». Ты живёшь, как будто уже всё кончилось. А тебе шестьдесят восемь лет. Это не старость, это середина.
— Какая середина, Тань, ты что.
— Обычная. Моя мать в семьдесят два на байдарке плавала.
— У тебя мать была особенная.
— Все особенные, кто решает быть. Остальные в халатах сидят.
Я немного обиделась. Но она была права, и я это знала. Отношения с невесткой и обиды на сына это, конечно, не пустяки. Но превращать их в повод не жить, это был мой выбор, а не их.
— Что ты предлагаешь конкретно? — спросила я.
— Для начала выйди из этого халата.
— И всё?
— Для начала. Дальше посмотрим.
Мы ещё долго сидели. Татьяна рассказывала про свою соседку, которая в шестьдесят пять начала вышивать крестом на заказ и теперь зарабатывает больше, чем её зять. Я слушала и думала, что у меня руки тоже умеют. Я умею вязать. Всегда умела, просто давно не брала спицы в руки.
На следующей неделе я записалась к парикмахеру.
Это было мелкое событие. Я сделала это не потому что вдруг захотела красоты. Просто мои волосы выросли как попало и стали похожи на то, что бывает, когда человек три месяца не думает о себе. Парикмахера звали Лариса, ей было лет сорок пять, она была быстрая и деловая.
— Что делаем?
— Покороче. И цвет можно чуть другой.
— Полностью закрашиваем седину?
— Нет, — сказала я и сама удивилась. — Нет, не надо. Пусть остаётся.
Лариса посмотрела на меня в зеркало и кивнула. Она сделала мне такую стрижку, что седина выглядела не как «бабушка», а как что-то намеренное. Дорогое почти. Я смотрела на себя в зеркало и думала, что лет пять не видела своего лица вот так, внимательно.
Потом я зашла в магазин одежды. Не в тот, где обычно покупаю халаты и ночнушки, а в другой, там было светло и пахло новой тканью. Я купила тёмно-синий свитер с широким воротом и серые брюки. Не молодёжное ничего, но и не «для пенсионерок». Просто нормальная одежда для нормального человека.
Дома Андрюша увидел меня в прихожей и сказал:
— Бабусь, ты другая.
— В каком смысле?
— Красивая, — сказал он и убежал.
Я стояла и улыбалась. Внук в пять лет говорит то, что думает. Это редкое качество.
Марина прошла мимо и покосилась на мою стрижку. Ничего не сказала. Но посмотрела.
В декабре Татьяна принесла мне листовку. Бумажная такая, уже немного помятая.
— Компьютерные курсы для людей старшего возраста. Три раза в неделю, в библиотеке на Советской.
— Тань, я умею пользоваться компьютером.
— На уровне просмотра прогноза погоды, знаю. Там другое. Там учат блоги вести, в соцсетях регистрироваться, продавать онлайн.
— Ну и зачем мне это.
— Ты вяжешь?
— Вяжу.
— Продавай.
Это она сказала так просто, что я даже не нашлась что ответить. Продавай. Как будто это само собой разумеется.
Я пришла на первое занятие в середине декабря. В библиотеке нас собралось восемь человек. Две женщины примерно моего возраста, одна помладше, лет шестидесяти, и мужчина с бородой, которому было, наверное, под семьдесят пять. Преподаватель, молодой парень по имени Роман, говорил медленно и без раздражения. Это было важно.
— Сегодня мы регистрируемся в соцсети «Встреча», — сказал он. — Это самая простая и популярная платформа. Потом научимся делать красивые публикации.
Сначала у меня ничего не получалось. Я нажимала не туда, что-то закрывалось, что-то открывалось не то. Женщина рядом со мной, Валентина Ивановна из Северного района, тихо смеялась над собой.
— Я вчера случайно удалила фотографию внучки, теперь боюсь нажимать.
— Я тоже боюсь, — призналась я.
— Привыкнем, — сказала она спокойно.
Через три занятия у меня появилась страничка. Я назвала её просто: «Галины петли». Первое фото выложила в тот же день, пришла домой, распутала старый мохеровый клубок и сфотографировала готовый шарф при дневном свете. Свет падал хорошо, шарф вышел красивый на снимке.
Роман научил нас делать подписи к публикациям.
— Пишите просто, — говорил он. — Как будто рассказываете подруге.
Я написала: «Связала за четыре вечера, нитки остались от старых запасов. Цвет называется "туман над рекой", это я так сама придумала, на катушке написано просто "серый номер четыре". Носится мягко».
Через два дня под этой записью было сорок семь комментариев. Люди спрашивали, как заказать, сколько стоит, можно ли другого цвета.
Я сидела за своим столиком в комнате и смотрела в экран старого ноутбука, который Олег отдал мне два года назад когда купил себе новый, и не очень понимала, что происходит.
Жизнь после шестидесяти, когда всё идёт не так, как ты планировала, иногда разворачивается совсем в неожиданную сторону. Я не планировала ничего подобного. Я просто хотела, чтобы мне позволили гулять с внуком.
К январю у меня было триста подписчиков. Несколько заказов я выполнила. Не много денег, но это были мои деньги, заработанные тем, что я умею. Я купила на них два клубка дорогой шерсти и хорошие бамбуковые спицы, о которых раньше только читала.
Татьяна приходила каждую субботу. Иногда мы пили кофе «Утренний аромат» и говорили про её сад, который она держала на даче, иногда я показывала ей новые заказы.
— Вот видишь, — говорила она.
— Вижу, — говорила я.
Это был наш разговор. Без лишних слов.
Дома всё шло по-прежнему. Марина была вежливой, холодной, занятой. Олег работал много, приходил поздно, ужинал на кухне один. Иногда мы пересекались, я спрашивала «как дела», он говорил «нормально». Это был весь наш разговор в те месяцы.
Андрюша ко мне заходил. Видимо, никто ему не запрещал. Он садился рядом, смотрел, как я вяжу, и задавал вопросы.
— Бабусь, а это что?
— Петля.
— А почему она не падает?
— Потому что я держу.
— А если отпустишь?
— Упадёт.
Он думал об этом несколько секунд, потом говорил «понятно» с таким видом, будто действительно понял что-то важное. Мне нравилось с ним сидеть. Бабушка и внук, вот так, в тишине, это оказалось возможным, просто по-другому, чем я думала.
В феврале я записалась на скандинавскую ходьбу. Это были занятия в парке, три раза в неделю, утром. Палки взяла напрокат сначала, потом купила свои. Недорогие, но хорошие, марки «Северный шаг».
Группа оказалась пёстрая. Была женщина в моём возрасте с громким смехом, которую все звали Нина Константиновна. Был тихий мужчина, Геннадий, он ходил в шапке-ушанке даже когда уже потеплело. Были несколько женщин помоложе, лет по пятьдесят пять.
Ходили по дорожкам парка, палки стучали по асфальту, дышалось морозным воздухом. Это было очень простое удовольствие. Ничего сложного, никакой философии. Просто шагаешь и дышишь.
После занятий я фотографировала парк на смартфон марки «Гамма», который купила в ноябре взамен старого, сломавшегося. Фотографировала деревья, следы на снегу, небо. Выкладывала в «Встречу» иногда вместе с вязаными вещами, иногда отдельно.
Один подписчик написал мне: «Вы снимаете так, что хочется выйти из дома».
Я перечитала это несколько раз.
В марте мне написала незнакомая женщина, оказалась она из другого города, просила связать плед. Большой, из толстой шерсти, для дачи. Мы обсудили цвет, размер, сроки. Я назвала цену. Она согласилась без торга.
Я вязала этот плед две недели. Вязала по вечерам, иногда по ночам, потому что засыпать всё равно плохо получалось. Зато было дело, и руки были заняты, и голова думала о петлях, а не о Марине и о том, как пережить обиду, которая никуда не делась, просто стала тоньше.
Она лежала внутри меня, эта обида, как старая косточка где-то в районе груди. Не острая уже, не жгучая. Просто присутствует. Наверное, так оно и есть, некоторые вещи не проходят совсем. Привыкаешь носить.
Плед я отправила по почте в красивой коробке. Завернула в бумагу, перевязала лентой. Заказчица написала через три дня длинный благодарственный комментарий. Несколько её подруг пришли на мою страничку.
К апрелю подписчиков стало восемьсот.
Татьяна смотрела в экран и качала головой.
— Ты теперь блогер.
— Да ладно.
— Нет, правда. Блогер. Вот что значит взяться за что-то.
— Тань, это просто вязание.
— Ничего не просто. Ты живёшь. Это главное.
Конфликт поколений в семье никуда не исчез. Марина по-прежнему была вежлива и далека. Олег по-прежнему приходил поздно. Андрюша иногда забегал ко мне, иногда нет. Весной ему исполнялось шесть. Я испекла ему маленький пирог с вишнёвым вареньем и принесла в комнату.
— С днём рождения, Андрюшенька.
Он был в восторге от пирога. Марина вошла, посмотрела.
— Мама, мы же договаривались про сахар.
— Это маленький кусочек, Марина.
— Это принцип.
Я не стала спорить. Отнесла остаток пирога к Татьяне, мы съели его вдвоём с чаем «Утренний аромат» и нам обеим было вкусно.
Принцип, значит. Ладно. У каждого свои принципы.
Апрель прошёл спокойно. Май тоже. Я ходила в парк, вязала, выкладывала фотографии, отвечала на комментарии. Несколько раз написала длинные тексты о том, каково это, становиться бабушкой в нынешнее время, когда всё по-другому и советы для бабушек, которые работали раньше, теперь не работают совсем. Эти тексты читали много. Один разошёлся несколько раз.
Писала я там без поучений. Просто рассказывала. Вот было так, вот я чувствовала то-то, вот что из этого вышло. Люди отзывались, писали свои истории. Оказалось, таких, как я, очень много. Женщины, у которых дети выросли, привели в дом чужих людей, и теперь непонятно, как быть и где твоё место.
Жизнь после шестидесяти это не тихая гавань, как я когда-то думала. Это новые волны, просто другие. Я написала об этом в июне, в день, когда за окном шёл дождь и я пила кофе в одиночестве и думала, что мне сейчас совсем неплохо. Не хорошо в смысле радостно и легко. Просто неплохо. Устойчиво.
Это, наверное, и есть то самое.
В июне же Олег вдруг сказал за ужином, что они с Мариной нашли квартиру.
— Будем брать ипотеку, — сказал он, не поднимая глаз от тарелки. — Двушка, недалеко, на автобусе десять минут.
— Хорошо, — сказала я.
Марина посмотрела на меня. Я смотрела на свою тарелку.
— Ты не рада? — спросил Олег.
— Рада, — сказала я. И это была правда. Наполовину правда.
Они уехали в конце июля. Помогали им соседи, Татьяна, молодые ребята из подъезда. Я выносила лёгкие вещи и следила, чтобы Андрюша не крутился под ногами у грузчиков. Когда всё погрузили, он стоял в опустевшей прихожей и смотрел на то место, где раньше висели его куртки.
— Бабусь, мы уходим?
— Уходите, — сказала я.
— А ты?
— Я здесь остаюсь.
Он подошёл и обнял меня за коленки. Ему теперь было шесть, и он был уже довольно высокий для своего возраста, но коленки ему были в самый раз.
— Мы будем приходить? — спросил он.
— Конечно, — сказала я.
Марина стояла рядом и ничего не говорила. Потом взяла Андрюшу за руку.
— Скажи бабушке пока.
— Пока, бабусь.
— Пока, родной.
Дверь закрылась. Я не слышала, как они спускались по лестнице. Я уже шла на кухню ставить чайник.
Квартира стала очень тихой. Я несколько дней ходила по ней и привыкала к этой тишине. Это была другая тишина, чем раньше. Раньше я в ней тонула. Теперь я в ней просто жила.
В августе я купила себе на заработанные деньги хорошее кресло. Мягкое, глубокое, с широкими подлокотниками. Поставила у окна в комнате. Теперь я сидела в нём по вечерам, вязала, смотрела на улицу.
Советы для бабушек, которые я читала в разных местах, всегда говорили одно. Не вмешивайтесь. Помогайте, когда просят. Любите внуков, но не задушите. Будьте нужны, но не навязывайтесь.
Это звучит разумно. И невозможно одновременно.
Потому что внук у тебя в душе живёт. Вот он, маленький, с горошковым шарфиком, с коленками в зелёнке, с этим «бабусь» на весь коридор. И ты не можешь его вынуть оттуда и положить в удобное место, где он не мешает.
Скандинавская ходьба продолжалась до октября. Потом похолодало серьёзно, группа распалась до пяти человек. Мы с Ниной Константиновной всё равно ходили, просто вдвоём, по вторникам и пятницам.
Она рассказывала про своих детей, я иногда рассказывала про своих. Мы не давали друг другу советов. Просто говорили. Это было хорошо.
Олег звонил раз в неделю. Коротко, деловито. «Как ты, мама». «Нормально, сынок». «Ну хорошо». Конец связи. Я думала иногда, что он когда-нибудь скажет что-то другое. Что-нибудь настоящее. Но он был такой с детства, мой Олег. Закрытый. Это не хорошо и не плохо, это просто он.
Андрюша иногда говорил в трубку сам. «Бабусь, а у нас кошку хотят завести». «Бабусь, а я в садике нарисовал дракона». «Бабусь, а когда мы к тебе придём».
Вот это «когда придём» держало меня.
Сентябрь прошёл. Октябрь начался. Ровно год с того утра, когда я стояла в прихожей с синим шарфиком в руках. Я подумала об этом, достала из ящика тот шарфик, он всё ещё лежал там, я не отдала его, когда они переезжали, просто не додумалась. Он всё так же пах чем-то детским, хотя это, наверное, уже моё воображение.
В середине октября позвонили в дверь.
Я шла в парк, уже надела куртку и взяла палки.
Открыла дверь.
На пороге стояла Марина. Она была в пуховике наизнанку, то есть буквально: шов торчал наружу, бирка болталась сбоку. Она явно оделась впопыхах, не глядя. Глаза у неё были красные, не от плача, а от того вида усталости, который бывает, когда уже всё, больше некуда.
— Вы можете... — начала она и остановилась. — Можете взять Андрюшу на несколько часов? Прямо сейчас?
— Конечно, — сказала я. — Где он?
— Внизу, в машине. Я его приведу.
— Хорошо. Я снимаю куртку, иди.
Она ушла. Я сняла куртку, поставила палки в угол. Поставила чайник. Вытащила из холодильника молоко, потому что Андрюша любит горячее молоко с мёдом, я это помнила.
Они вошли вдвоём. Андрюша сразу побежал в мою комнату.
— Где твои вещи? — крикнул он оттуда.
— Что значит «где»?
— Ну, игрушки, я хочу поиграть.
— У меня спицы и клубки.
— Покажи!
Марина стояла в прихожей. Пуховик уже сняла. Видно было, что она не знает, уйти или остаться.
— Зайди, — сказала я. — Чай пьёшь?
— Если можно.
— Садись.
Мы сидели на кухне. Марина держала кружку двумя руками, как будто ей нужно было за что-то держаться. Я не спрашивала ничего. Из комнаты доносился Андрюшин голос. Он что-то объяснял клубкам.
— Мы с Олегом поругались, — сказала наконец Марина.
— Бывает.
— Сильно.
— Бывает и это.
Она посмотрела на меня. В её взгляде было что-то, чего я раньше не видела. Не высокомерие, не холодность. Что-то растерянное.
— Галина Петровна, я... Я не умею с вами. Я не знаю как.
Я немного помолчала.
— Я тоже не умею с тобой, — сказала я. — Мы обе не умеем. Это честно.
Она кивнула. Взяла кружку, поставила.
— Я злилась на вас, — сказала она тихо. — За то, что вы всегда знаете, как правильно. Как бабушке вести себя с внуком. Как кормить, как одевать, как воспитывать.
— Марина, я не всегда знаю.
— Вы так выглядите.
Это было неожиданно. Я сидела и думала об этом. Значит, вот как я выгляжу со стороны. Человеком, который знает, как правильно. А я сижу внутри своей жизни и не понимаю почти ничего.
— Как пережить обиду, — сказала я медленно, — я тоже не знаю толком. Я просто живу дальше. Иногда получается.
Она кивнула. Потом сказала:
— Он скучает по вам. Андрюша.
— Я знаю.
— Я слышала, как он ночью спрашивал Олега, почему мы редко ездим к бабушке. Олег сказал «потому что далеко». Это неправда.
— Я знаю, что неправда.
— Я виновата в этом.
Я не стала говорить «нет, ты ни при чём». Это было бы неправдой. Она виновата. И я виновата. И Олег виноват. У каждого своя доля.
— Марина, — сказала я, — я хочу только одно. Я хочу забирать Андрюшу на выходные. Хотя бы раз в месяц. Мы будем гулять, я буду его кормить. Чем хочу кормить, в разумных пределах. Без согласования меню.
Она посмотрела на меня.
— Без согласования меню, — повторила я. — Это моё условие.
Долгая пауза. Марина смотрела в окно. За окном был октябрь, тот же, что и год назад, только деревья были в другом положении.
— Хорошо, — сказала она. — Договорились.
— И я сама решаю, надевать ему шапку или нет, — добавила я.
Марина чуть улыбнулась. Самым краем рта.
— Шапку пусть надевает. Он продувной.
— Это я и сама вижу.
Из комнаты выкатился Андрюша с клубком в руках. Нитка тянулась за ним по всему коридору.
— Бабусь! Он всё разматывается!
— Иди сюда, я покажу, как остановить.
Он подбежал и сунул мне клубок. Я смотала нитку обратно несколькими привычными движениями.
— Видишь? Нужно было держать вот так.
— А, — сказал он важно. — Понял.
Марина смотрела на нас с ним и ничего не говорила.
Вечером Олег приехал забрать их. Он вошёл в прихожую, поздоровался со мной. Я ответила. Он не сказал ничего лишнего. Не извинился. Просто стоял и ждал, пока Андрюша натянет ботинки.
Андрюша натягивал их долго, потому что никак не мог попасть в левый.
— Дай помогу, — сказал Олег.
— Я сам, — сказал Андрюша.
Олег выпрямился и посмотрел на меня. Мы встретились взглядом на секунду. Что-то было в его взгляде. Не извинение, не объяснение. Просто что-то.
Я кивнула. Он кивнул.
Вот и весь разговор.
В следующую субботу Андрюша приехал один с Мариной. Я напекла блинов. Настоящих, на молоке, со сливочным маслом. Тонкие, чуть кружевные по краям, как делала ещё моя мать.
Андрюша сел за стол и схватил первый.
— Горячий! — объявил он с восторгом.
— Подожди, дай остынуть.
— Не буду ждать. Вкусно же!
Марина сидела напротив и смотрела, как он ест. Потом сказала:
— Галина Петровна, а вы мне рецепт не дадите? У меня никогда такие не получались.
— Здесь нет секрета, — сказала я. — Молоко тёплое, яйца комнатной температуры и сковорода хорошо разогретая.
— И всё?
— И всё. Плюс терпение. Первый блин всегда в сторону, это закон.
Марина достала телефон и записала. Я смотрела на её склонённую голову. Она записывала тщательно, как будто это было важное дело.
Андрюша ел и болтал ногами. Потом поднял голову и сказал:
— Бабусь, а ты ещё научишь меня вязать?
— Когда подрастёшь немного.
— Я уже вырос. Мне шесть.
— Шесть это хорошо, — согласилась я. — Попробуем.
Марина дописала рецепт и убрала телефон. Взяла блин, попробовала.
— Хорошо, — сказала она коротко.
Это было не «спасибо», не «вы простите меня», не «давайте начнём заново». Просто «хорошо».
Я налила ещё чаю. Блины кончались. Андрюша уже тянулся к последнему.
— Это тебе, — сказала я.
— Ура.
За окном было по-октябрьски серо, но не уныло. Просто нейтрально, как бывает в середине осени. Я сидела за своим столом на своей кухне в своей квартире и думала, что вот оно. Вот как это выглядит.
Марина сидела напротив, немного скованно, но сидела. Андрюша ел последний блин и думал о чём-то своём. Где-то в новой квартире на десяти минутах автобусом Олег, наверное, пил кофе или смотрел в телефон. Он не сказал мне «прости». Может, ещё скажет. Может, нет. Это его дело.
Я думала о том, каков он был маленьким, мой Олег. Тихий, упрямый, очень внимательный к деталям. Однажды, ему было лет семь, он полчаса молчал за столом, а потом сказал: «Мам, а почему у нас чайник красный, а у всех соседей белые?» Я засмеялась и сказала: «Потому что мы любим красный». Он кивнул с удовлетворённым видом и стал есть дальше.
Теперь чайник вишнёвый, а не красный. Но всё равно мой выбор.
Марина встала, начала собирать тарелки.
— Я помою, — сказала она.
— Не надо, я сама.
— Галина Петровна, — начала она, и остановилась.
— Что?
Она помолчала. Андрюша смотрел на неё. Она снова посмотрела на меня.
— Ничего. Спасибо за блины.
— Приезжайте, — сказала я.
Это было всё, что нужно было сказать. Ни больше, ни меньше.
Они уходили так же, как пришли. Андрюша в прихожей долго искал свой ботинок, который закатился под тумбочку. Марина застёгивала его куртку и молчала. Я стояла и смотрела.
На вешалке висел синий шарфик в горошек. Я сняла его и протянула Андрюше.
— Это же мой! — обрадовался он. — Я его потерял!
— Нашёлся.
Он намотал его на шею сам, криво, узлом в сторону. Марина не поправила. Я тоже.
Дверь закрылась.
Я постояла секунду в прихожей. Потом пошла на кухню. Помыла тарелки, убрала сковороду. Налила себе последнего чаю, который уже немного остыл, но это ничего. Стала у окна.
Внизу, на улице, Марина открывала машину. Андрюша бежал к ней, шарфик болтался, один конец волочился почти по земле. Он добежал, обернулся наверх, как будто знал, что я смотрю, и помахал рукой.
Я помахала ему в ответ через стекло.
Машина уехала.
Осталась тишина. Та самая, моя. В которой я теперь умею жить.